Оглянуться назад полностью

– Чтобы его не выпустили из страны. Серхио приехал по фальшивому паспорту, не забывайте. И не выедет, если только люди на границе не отведут глаза.

– И что, ты на это способен? – не поверила Лус Элена. – Снимешь трубку и просто сломаешь своему ребенку все планы?

– Планы, планы! – сказал Фаусто. – А как насчет наших планов?

Он помолчал.

– Те планы, что мы строили? Где они теперь?

Серхио почувствовал, что все разочарования за много лет, те, что он хорошо помнил, и даже неведомые, распирают ему грудь и не дают дышать.

– Какие планы? – спросил он. Словно со стороны услышал, как у него изменился голос, но отступать было поздно.

– Какие мы строили планы, папа? Я правда хочу знать, потому что не припомню. Я не строил никаких планов, мама не строила никаких планов, Марианелла не строила никаких планов. Все планы всегда строил ты один.

Ему как будто открылась истина.

– Ты придумал поехать в Китай, не мы. Ты придумал вступить в НОА, не мы. Всю жизнь. Всю жизнь ты заставлял нас думать, будто решаем мы, но на самом деле решал ты. Всю жизнь я делал то, что ты хотел. Всю жизнь я молчал и старался тебе угодить. Но теперь я понял, папа. Я понял, что молчание – это не вопрос темперамента; это болезнь. Я долго молчал. Молча приспосабливался к тому, чего от меня ожидали. Я много рисковал, теперь я и это понимаю, всю жизнь рисковал, но не ради себя, а ради того, что от меня ожидали. В первую очередь, ради того, что ожидал от меня ты. И я больше не хочу. Не хочу быть отважным и многообещающим молодым человеком. Хватит. Я наконец-то нашел что-то свое. И решаю я. Это мои планы, мои, ничьи больше. Я сам знаю, что мне делать со своей долбаной жизнью.

Когда пилот на трех языках объявил, что самолет приступает к снижению над Лиссабоном, Серхио мысленно подсчитал, что в эту самую минуту в Барселоне показывают «Проигрыш – дело техники», фильм по роману Сантьяго Гамбоа. Обсуждения не будет, Серхио не расскажет, с каким наслаждением наблюдал, как Гамбоа прикладывает руку к диалогам сценария и каково было возмущение отца, когда Серхио предложил ему сыграть кладбищенского священника. Фаусто тогда вспомнил свою первую роль в фильме Серхио, «Технике дуэли», и сказал: «Опять священника! Как будто я других играть не умею». Да, все это Серхио мог бы рассказать во время обсуждения со зрителями. Но он улетел, и ретроспектива заканчивалась без него. Ретроспектива, – подумал он, – взгляд назад. Именно этим он и был занят сейчас, спускаясь с португальских небес навстречу Сильвии: думал о Фаусто, почившем, и о Рауле, который уже, наверное, добрался до дома.

Он попрощался с сыном на Рамбла-дель-Раваль. Дверца такси была открыта, таксист всячески давал понять, что пора бы уже ехать, и Серхио подумал, что прощание у них с Раулем разное, потому что они испытывают разные чувства. Это было хорошо: зачем же человеку в восемнадцать лет чувствовать то же самое, что чувствует человек в шестьдесят шесть? Когда такси скрылось из виду, Серхио вернулся в холл, и ему стало так одиноко без Рауля, что он написал сообщение Сильвии – так пловец хватается за бортик бассейна. И сразу же стер – в голову пришли другие слова. Написал новое:

Я знаю, что тебе нужно время, и не жду, что наши проблемы решатся как по волшебству. Но я словно брожу вслепую, а мне бы очень помогло знать, что мы на правильном пути. Что ты об этом думаешь?

Он подождал пару минут – упрямых, тягучих, скупых – и решил, что лучше выйти на улицу. Остаток дня он бродил без цели по Барселоне, спустился по Рамбле до памятника Колумбу, свернул на набережную Моль-де-ла-Фуста, дошел до Барселонеты[29], вернулся тем же путем. Любопытную роль сыграл этот город в его жизни. Его отец когда-то любовался с террасы Монтжуиком, а сам он как-то раз приплывал сюда на корабле по пути в Колумбию. Это путешествие завершало тяжелый год, который Серхио встретил еще в отеле «Дружба». В марте 1974-го он отправился в Лондон. Лус Элена упросила Фаусто выйти попрощаться – все последние недели они не разговаривали. С того вечера, как Серхио объявил о своих планах, Фаусто умолк, словно раненый зверь, и нарушал молчание, только чтобы повторить свои инвективы: его предали, поступились семейными обязательствами. Серхио пытался ему втолковать, что решение заниматься кино – как раз и есть лучшее доказательство приверженности семейным ценностям: он так восхищался отцом, что захотел пойти по его стопам. В конце концов Фаусто снизошел. На лестнице отеля «Дружба» он пожал сыну руку – это было самое холодное рукопожатие в мире – и ушел прежде, чем тот успел сесть в такси. Серхио злился всю дорогу до Москвы, все время, что прожил в Риме и Париже. На пароме Кале – Фолкстон и в поезде до Лондона он тоже злился. На вокзале заглянул в свой паспорт. Офицер в порту поставил штампик с датой: 7 июня.