Оглянуться назад полностью

В сентябре, когда все уже забыли про Высший институт кинематографии, из Парижа пришло письмо. Мне очень жаль, – писал Ивенс Серхио, – но здесь слишком много требований, слишком много препятствий. Серхио подумал, что все решилось само собой: добрые намерения потерпели крах. Однако дальше Ивенс, извинившись за то, что взял на себя смелость постучаться в другие двери, сообщал, что связался со своими знакомыми в Лондонской киношколе и добился желаемого: Если вас устраивает это заведение, вы можете считать, что уже туда поступили. Родителям Серхио письмо не показал, но впервые начал сообразовывать свою повседневную жизнь с нереальным будущим. Стал тайком брать уроки английского у одной из постоялиц отеля «Дружба» – нигде больше, кроме Института иностранных языков, сделать этого было нельзя. От люкса преподавательницы его отделяло всего два этажа. Кроме того, он время от времени навещал Круков – с намерением попрактиковаться, о чем Круки не догадывались. Раздобыл диски «Битлз», напоминавшие об отрочестве и – неизбежно – о личике Смилки, и часами пытался расшифровать, о чем поет Леннон в A Hard Day’s Night, как будто это давало ему ключ к целой культуре. Однажды вечером он сидел и тщательно переписывал непонятную строчку, и тут вошла Лус Элена и вручила ему посылку, которую только что доставили на стойку регистрации международной почтой. Это был настоящий паспорт с настоящей фотографией на настоящее имя Серхио Фаусто Кабреры Карденаса. Поддельными в нем были только подпись и отпечаток пальца, по очевидной причине: забирал его в Боготе не сам Серхио.

Лус Элена долгие месяцы потратила на получение этого паспорта. Очень помог отец, чьи связи, несмотря на отношения семьи с коммунизмом, по-прежнему открывали многие возможности. Дону Эмилио Карденасу пришлось сделать всего пару звонков, чтобы личное дело Серхио превратилось в чистый лист. После этой тайной амнистии паспорт, пусть даже с чужой подписью, оказался не таким уж трудным делом. Теперь, когда у него был официальный документ с фотографией и именем, как полагается, а не писулька, в которой даже страницы шли не по порядку, Серхио наконец почувствовал, что мечта может сбыться. В течение следующих недель при секретном пособничестве Лус Элены он взялся за осуществление проекта и устранение всех его возможных шероховатостей: написал в Лондонскую киношколу – получил положительный ответ, написал Йорису Ивенсу – получил поздравления и стал дожидаться подходящего момента преподнести новость отцу.

Они с Лус Эленой, конечно, не надеялись, что Фаусто запрыгает от радости, но к такой бурной реакции оказались не готовы. Они сидели в ресторане западной кухни. Серхио постепенно рассказал про все свои шаги в течение последних месяцев – от писем Ивенсу до уроков английского – и завершил монолог словами:

– Я еду в Лондон, папа.

Фаусто не постеснялся присутствия других гостей в ресторане, ярость взяла верх над благоразумием. Он вскочил и закричал, что Серхио с Лус Эленой обманули его, провернули дело у него за спиной.

– Это больше, чем просто обман, – кипятился он, – это предательство!

– Прекрати скандалить, – сказала Лус Элена. Серхио уловил в ее голосе ноты невозмутимого превосходства, знакомые ему по другим родительским ссорам. – Давайте спокойно поговорим.

– Спокойно! Сначала предают, а потом хотят от меня спокойствия!

– Никто тебя не предавал, – вступил Серхио. – Я просто попросил помощи, и помогла мне мама, а не ты. Я хочу заниматься кино. Я принял решение. Мне, конечно, хотелось бы, чтобы ты меня поддержал, но нет так нет. И я правда не знаю, чего ты ожидал. Не мог же я всю жизнь сидеть сложа руки.

– Да о чем ты? – снова взвился Фаусто. – Что ты вообще несешь? Я всю жизнь только и делаю, что тебя поддерживаю.

– Но не в этом вопросе, папа.

– Потому что ты совершаешь ошибку! Здесь ты можешь получить гораздо лучшее образование. Университеты скоро откроются – это все говорят.

– Я не хочу учиться здесь. Я хочу уехать. У меня уже все готово. Я уезжаю, – и тут ему показалось, что он имеет право сказать следующее: – Ты всегда рассказывал нам, как тебе помог дедушка, когда ты сбежал из Доминиканской Республики. Ты ведь хотел быть актером, а там у тебя не было перспектив. И дедушка дал тебе денег на исполнение мечты. Разве не так? Почему ты не можешь так же поступить со мной? Почему не можешь стать для меня тем же, кем стал твой отец для тебя?

– Это разные вещи, – сказал Фаусто.

– Неправда. Я твой сын, и мне нужна твоя помощь. Я же не прошу денег. Деньги у меня есть.

– Ах, вот как? И откуда же?

– От моих дорожных чеков, – сказала Лус Элена. – Чтобы он мог нормально обустроиться, пока будет искать работу.

– Понятно. А ты, значит, хочешь сделать из него буржуя?

– Я хочу ему помочь. И свои деньги вправе тратить, как мне вздумается.

– А знаете что? Я с ними поговорю.

– С кем?