Серхио старался стать именно таким человеком. Он работал переводчиком, но также и информатором Ивенса, ездил с ним в пекинский цирк брать интервью у артистов и на фабрику генераторов брать интервью у рабочих. Они проводили вместе долгие летние дни, двенадцатичасовые съемочные дни, перемещались по всему городу, из ремесленных мастерских в оперу, а потом в гости к профессору университета, и Серхио удивлялся, что может говорить обо всех этих местах со знанием дела: он изучал с отцом китайскую оперу, работал на фабрике будильников, в школьные годы был хунвейбином. Он не только разбирался во всех уголках китайской жизни, но и умел разговаривать с их обитателями, кто бы они ни были, чем бы ни занимались, и при этом с ювелирной точностью отличал правду от показухи, искренность от пропаганды.
– Где вы раньше были? – говорил Ивенс. – Что я без вас делал?
Вопросы эти были риторические, но вели к отнюдь не риторическим ответам. В свободные минуты, пока они обедали пельменями или отдыхали после рабочего дня в бассейне отеля «Дружба» – Марселин иногда сопровождала их, а иногда занималась съемками где-нибудь в других частях города, – Серхио рассказывал Ивенсу про годы в герилье, про то, как он туда попал и почему вышел. Ивенс завороженно слушал. «Сколько всего вы пережили в таком молодом возрасте! – удивлялся он. – Мы должны снять фильм про вашу жизнь». Серхио сам себе не верил: такие слова говорил ему человек, который снимал Гражданскую войну вместе с Хемингуэем и давал советы Орсону Уэллсу. Ивенс же полюбил Серхио, и, хотя по возрасту он годился ему в дедушки, общались они на равных, объединенные общей страстью к кино. «Вы мне напоминаете меня в молодости, Серхио, – говорил Ивенс. – Я тоже думал, что если сейчас же не сниму свой первый фильм, мир рухнет. Позвольте открыть вам тайну: торопиться некуда».
Но Серхио торопился, и ему казалось, что все вокруг заканчивается: заканчивалось лето, заканчивалась его работа на картине «Как Юйгун передвинул горы», заканчивалось пребывание Ивенса и Марселин в Китае. Уезжая в Париж, Ивенс пообещал Серхио, что устроит ему поступление в Высший институт кинематографии (IDHEC). Это, конечно, был предел мечтаний, но Серхио не верилось, что Ивенс говорит серьезно. Он без всякой надежды упомянул о предложении за обедом в отеле с родителями и даже не обиделся на реакцию Фаусто: «Сначала закончи университет, а потом посмотрим». И тогда вмешалась Лус Элена: «Но он же хочет заниматься кино. А врачом или кем-то еще быть не хочет, Фаусто. Ему интересно работать в кино, и приучил его к этому, кстати говоря, ты, так что я вообще не понимаю, о чем тут может идти речь». – «В любом случае он не может выехать из Китая, – возразил Фаусто. – У него нет документов, нет паспорта. Да он, наверное, в черных списках Интерпола! Его арестуют, не успеет он приехать в этот Париж. Чего зря терять время и обсуждать то, что мы все равно не можем осуществить?» – «Мы не можем, потому что ты не хочешь», – уже не так уверенно сказала Лус Элена, и Фаусто твердо ответил: «Неправда. Мы не можем, потому что это неосуществимо». Подобных разговоров состоялось несколько. Серхио присутствовал при них, но не участвовал, поскольку жизнь молодого человека, изучающего кино в Париже, действительно казалась ему несбыточной. Можно было сколько угодно фантазировать, но Фаусто был прав: без настоящего паспорта на его имя смешно даже говорить о какой-то самостоятельности.