Пытаясь донести этот эпизод Сильвии, Серхио только и смог сказать: «Папа так постарел!» Возможно, печаль Серхио происходила как раз из осознания того факта, что человек, которым он так сильно и так долго восхищался, человек, благодаря которому он пережил столько необычайного, медленно угасает. Фаусто емко выразил то, о чем Серхио предупреждали многие еще на этапе, когда сценарий начал ходить по рукам – рукам друзей, сторонников, продюсеров; иногда эти три ипостаси соединялись в одном человеке. Например, Хуан, старый боевой товарищ, врач, после очередной консультации сказал, что в эту битву за ним не пойдет: «Мне кажется, этот фильм не следует снимать». «Все уезжают» сыграет на руку врагам Кубы, империалистам, очернит образ острова и не предложит ничего взамен. У Кубы и так навалом хулителей, годами критикующих проблемы социализма. «Ты ничего не добьешься, – продолжал Хуан. – Друзья тебя не поймут, скажут, что фильм слишком критиканский, враги тоже не поймут, скажут, что он слишком соглашательский. Так и так ты сядешь в лужу». И напоследок припечатал: «Грязное белье стирают дома». Серхио не раз слышал это выражение и сам его употреблял. Но тут у него в груди что-то перевернулось, и он парировал:
– А если в доме негде стирать?
Таких разговоров было много. Серхио безуспешно пытался объяснить людям, что его фильм – не обвинение, он никому не предлагает ни в чем усомниться, просто история девочки Ньеве, чья судьба сходит с рельсов из-за вмешательства вездесущего государства в частную жизнь своих граждан, слишком похожа на его собственную историю, и он не может пройти мимо нее. Ньеве на Кубе – это он сам в Китае: ребенок, брошенный на волю… На волю чего? Этого он не мог объяснить; отчасти потому, что единственный способ разобраться с китайскими воспоминаниями состоял как раз в том, чтобы снять фильм, отчасти потому, что единственный способ понять фильм состоял в том, чтобы прочувствовать его жизнь, познать ее глубоко, как не знал никто – ни друзья, ни дети, ни жена.
Разговор с Хуаном его зацепил. Серхио понял, что эти разногласия не имели бы такого значения или, по крайней мере, не ранили бы так сильно, если бы у него появился другой проект. Но даже на работе, всегда приносившей Серхио удовлетворение от чувства, что он главный, все как будто ополчилось против него. После съемок «Все уезжают» в начале 2014 года он взялся за то, за что обычно брался между фильмами, – за сериал. Это была история печально знаменитого доктора Маты, адвоката, который в 40-х годах совершил двадцать восемь безнаказанных убийств и одно, за которое его все-таки осудили. Серийный убийца – казалось бы, успех гарантирован. Но сериал обошелся дороже, чем планировалось, и телеканал обвинил режиссера в растратах, а режиссер обвинил телеканал еще в чем-то, и спор, иногда на весьма повышенных тонах, привел к охлаждению отношений. Серхио перестали предлагать проекты, а сам он из гордости не просил и не спрашивал. Он как будто превратился в живого мертвеца.
Дни утратили всякий порядок. Вместо того чтобы, как прежде, вставать в семь утра и заниматься Амалией, Серхио спал допоздна, потому что всю ночь напролет смотрел фильмы в маленькой гостиной, подальше от жилых комнат. Он говорил себе, что, к примеру, пересмотреть всего Бертолуччи – хороший способ избавиться от творческого застоя, но в глубине души понимал, что у него нет никаких идей. Сильвия отвозила в садик улыбающуюся Амалию, ехала на работу в португальское посольство и иногда к тому времени, когда она, забрав по-прежнему улыбающуюся, необъяснимо жизнерадостную Амалию, возвращалась, Серхио еще даже не раздвигал шторы в спальне. Они почти перестали видеться: он бодрствовал, пока она спала, и наоборот; бессонными ночами он смотрел фильмы, читал книги, доставшиеся ему от матери, или заходил к Амалии, садился на пестрый стульчик у кроватки с бортиками, смотрел, как Амалия спит, и думал, что может вот так просидеть до конца жизни. В этом странном одиночестве часовых несовпадений, в охватившем дом джетлаге, они прожили несколько месяцев, а потом Сильвия сказала:
– Я думаю, нам нужно с кем-нибудь поговорить.
Переехав в Колумбию, Сильвия, социолог по образованию, начала изучать психологию. Интерес у нее был не совсем дилетантский: теорией гештальта она увлеклась задолго до знакомства с Серхио, но только в Боготе у нее появилось время на серьезные занятия. Ее наставник, психотерапевт Хорхе Льяно, быстро стал другом семьи, и теперь Сильвия предлагала Серхио с ним встретиться. Серхио не понял зачем, но Сильвия не сдалась: не обязательно с Льяно, можно с любым другим терапевтом. Тут и к Вертгеймеру не ходи – понятно, что у Серхио классическая депрессия, как по учебнику.
– Давай кого-нибудь найдем. Ты сам выберешь. Но нужно что-то делать, дорогой. Тебе же плохо.
– Я знаю, что мне плохо. Не хватало еще платить кому-то, чтобы он это подтверждал.
– Да, знаешь. Но не знаешь почему. Или знаешь? Скажи мне: ты сам понимаешь, отчего тебе плохо?
– Нет, – сказал Серхио.