Серхио, разумеется, это понимал и знал, как трудно объяснить это человеку, который подвергся насилию только одной из конфликтующих сторон. Так или иначе, странно было представлять фильм о провале социализма в Гаване, где шли мирные переговоры. Над городом витали призраки холодной войны, и в зале кинотеатра, где проходила премьера, роились обиды, злость, боль и памятные страхи целой страны, потому что герильеро, сидевшие за несколько кресел от правительственных переговорщиков, не оказались бы в Гаване, если бы история в свое время приняла иной оборот (если бы Фидель Кастро не победил первого января 1959 года), да и сам он, Серхио Кабрера, чью жизнь тоже осенила карибская революция, там не оказался бы. Призраки, сплошные призраки. Колумбийцы, которые полвека жили на войне, росли среди ее ужасов, отдавали на ее алтарь своих мертвецов, обнимали тех, кто отдавал своих, подчас желали смерти ближнему, убивавшему или смеявшемуся над убиенными, колумбийцы, которым не удалось уйти невредимыми от миномета истории, видели призраков повсюду; от них было не спрятаться. Вот куда привела их история: в кинотеатр на острове в Карибском море, в 2014 году. История – дама своенравная, подумал Серхио, является, когда ей вздумается, будто играет с нами.
Официальная же премьера «Все уезжают» состоялась в следующем году в Боготе, дождливым вечером. Фильм показали одновременно в четырех залах торгового центра на проспекте Чили, и из всех четырех после окончания разом повалили возбужденные зрители, а Серхио стоял в холле, где продавали хот-доги и газировку, и пожимал руки, обменивался поцелуями в щеку, отвечал на вопросы под слепящим светом телекамер. Ни один поклонник, ни один журналист и представить себе не мог, каких усилий стоило Серхио находиться там. Голову его занимало совсем иное. С гаванской премьеры прошло всего полгода, но казалось, она состоялась в какой-то другой жизни – той, где Серхио был счастлив. В какой момент счастье ушло?
Текли недели, и «Все уезжают» постепенно отступал с афиш страны, как отступает похмелье, а Серхио тем временем отступал из собственной жизни. Сильвия сначала думала, что на него навалилась обычная меланхолия, как всегда после завершения важного проекта, только на сей раз усугубленная тем, как колумбийская публика приняла фильм. Но это была не обычная меланхолия. Когда Сильвия спрашивала, что происходит и может ли она чем-то помочь, Серхио с горечью отвечал, нет, не может, потому что он сам не знает, что с ним происходит, какие призраки или демоны пожирают его изнутри.
В таком состоянии он решил навестить отца. Тот плохо выглядел и держался враждебно – то ли обижался, что Серхио не приехал на его девяностолетие, которое пришлось на разгар подготовки к премьере в Гаване, то ли считал, что сын вообще не уделяет ему должного внимания. Все время, пока Серхио у него пробыл, он жаловался: Марианелла вот уже много лет к нему не заглядывает. «Она стала отдаляться с тех пор, как умерла твоя мать, – сказал Фаусто. – Можно подумать, я не горевал. Марианелла будто меня винит в ее смерти. Черт. Я не знаю, что я ей такого сделал». Серхио всегда восхищал талант отца не замечать того, что он не хотел замечать, и, как правило, он сдерживался, наблюдая этот механизм в действии, но на сей раз не смолчал.
– А ты подумай, – сказал он. – Наверняка додумаешься.
Под конец, видя, что Фаусто не собирается прекращать ламентаций – мол, собственные дети судят его, как врага, – Серхио в отчаянной надежде сменить тему и спасти остатки вечера рассказал, как обстоят дела с «Все уезжают». Прокат оказался разочаровывающе недолгим, но очень многим людям фильм понравился, еще на предпоказе в Гаване его чудесно приняли. «Прекрасно! – сказал Фаусто. – Это, наверное, потому что я там не играю». Он пошутил, но Серхио уловил в голосе обиду, скрытое обвинение. Фаусто всегда казалось, что сын в недостаточной степени отдает ему должное в своих фильмах. «И в интервью про меня никогда не говоришь», – упрекал он его. Серхио терпеливо оправдывался: он говорит, только вот журналисты выбирают другое. «Я же не редактирую интервью, папа». Фаусто посмотрел на него совершенно спокойно – Серхио предпочел бы открытую враждебность – и старческим голосом, который больше не декламировал стихов (потому что подводила память), сказал:
– Что ж, я тебя поздравляю, но ты ведь понимаешь.
– Что понимаю, папа?
– Что этот твой фильм предает все, во что мы верили. Это пощечина, Серхио Фаусто. Пощечина всему, что мы с тобой сделали в жизни.