Шли дни, и Марианелла поняла, что никак не может перестать думать о Карле. Он был на три года старше и на две головы выше, да к тому же четко дал понять, что она ему не интересна, но все это ее не остановило. Марианелла видела, как он за выходные проглатывает целую книгу, бегая глазами по страницам так, словно не читает, а смотрит фотографии в альбоме, и по-английски болтает с ровесниками в отеле, пока те, посрамленные его эрудицией, не сбегают играть в пинг-понг. Незадолго до встречи в бассейне Фаусто пытался заставить дочь прочесть «Манифест коммунистической партии» в аргентинском переводе, потому что у него в голове не укладывалось, как его дети могут жить, не разобравшись в Марксе и Энгельсе; Марианелла взялась за манифест с обычным упорством, но ее испанский словно остался в Боготе. А точнее (и хуже), в Боготе, где ей было одиннадцать лет. В свете новых обстоятельств она решила, что манифест может оказаться ей полезен, снова подступилась к нему и снова потерпела неудачу. И тогда ее осенило: ее родной язык не испанский, а китайский. Так что она целую неделю читала по вечерам Мао, скрывая ото всех сам факт чтения и тем более его причину, и в следующую субботу уверенно подошла к Карлу, отдыхавшему после ста бассейнов, со словами:
– Не мог бы ты объяснить мне кое-какие моменты?
Так они начали проводить время вместе. Пока Дэвид бороздил кролем воды бассейна, Карл рассказывал Марианелле, в чем разница между революцией руками крестьянства и революцией руками пролетариата, между идеологической теорией и революционной практикой, между линией масс и большевистской моделью народного участия в партии. Мало-помалу он начал понимать, что эта четырнадцатилетняя колумбийка, младшая сестренка не слишком ему симпатичного парня, – на самом деле природная стихия, живущая в нескончаемом противостоянии с миром: с отцом, который ревностно оберегал ее, будто свою собственность, с матерью, которая явно сильнее любила ее брата, с отелем «Дружба», жильцы которого с недавних пор представлялись ей просто-напросто капиталистами, впавшими в непростительное противоречие. Подружились ли они? Марианелле казалось, что да: расстояние сократилось, и Карл больше не думал, что семья Кабрера – такие же буржуи, как прочие иностранцы. Он приглашал Марианеллу в свою компанию. Рекомендовал ей книги, которые она прочитывала наспех, по верхам, запоминая ровно столько, чтобы произвести на него впечатление, пока однажды с изумлением не обнаружила, что Мао стал ей интересен сам по себе, а не только ради возможности урвать пару часов разговоров с Карлом.
Фаусто новое увлечение дочери не понравилось. «Ты отвлекаешься, – говорил он. – Мы не за этим приехали в Китай». Марианелла всячески старалась, чтобы ее мятежный дух не оставался незамеченным. Однажды на выходных Карл пригласил ее покататься на лодке возле Летнего дворца – только вдвоем, потому что их дружба медленно начинала переходить в иное качество. И там, посреди озера, в другой лодке, побольше, они вдруг увидели Фаусто с тремя ученицами из Школы иностранных языков.
– А ты что здесь делаешь? – поинтересовался Фаусто у дочери.
– То же, что и ты, – ответила она. – Гребу, папа.
Фаусто не стал устраивать ей выволочку, и Марианелла так и не поняла почему – то ли из-за присутствия учениц, то ли из уважения к Дэвиду Круку. Но за ужином в «западном» ресторане, пока в глубине зала оркестр играл болеро, Фаусто, пользуясь тем, что жена и сын еще не спустились, высказал дочери свое мнение:
– Ты еще слишком мала для такого.
– Для какого? – нахально уточнила Марианелла. – Для какого
– В твоем возрасте можно иметь друзей, но не более. А у вас там явно происходит еще что-то. Мне это не нравится.
– А тебе и не должно нравиться. Главное, чтобы нравилось мне.
– Не дерзи мне. Женихов заводят в восемнадцать. Так что хватит встречаться с этим мальчиком.
Марианелла понизила голос:
– А ты понимаешь, что у него я учусь больше, чем у тебя?
– В каком это смысле?
– С ним я не теряю времени, папа. Он – единственное интересное, что случилось тут со мной за три года. Вы уезжаете в Колумбию. Почему я должна жить по твоим правилам, если ты на другом конце мира? Ты же сам решил, что мы остаемся. Сам решил, что китайская революция даст нам лучшее образование, чем вы с мамой. И знаешь что? Я с тобой согласна. На сто процентов согласна! Все, что мне нужно, – здесь. Всему необходимому меня научит Китай.
И она выругалась. По-китайски. Отец не понял.