«Да, он враг», – поддакнули другие. «Предатель!» – прокричал кто-то. «Контрреволюционер!» – раздался еще один голос. Серхио огляделся: все вокруг встали и с угрожающим видом пошли на учителя. Тот кое-как схватил свои вещи и выбежал из класса. Но дети догнали его в коридоре и приперли к стенке. «Вы презираете нашу армию», – сказали ему. «Нет, дело не в этом, это неправда…» – пролепетал учитель. «Еще какая правда! – загомонили ученики. – Вы презираете наших героев!» Серхио, который вышел следом за остальными, увидел, как лицо учителя исказила гримаса страха, когда в него полетели первые плевки. «Ревизионист! – вопили кругом. – Буржуй!» Учитель закрывался руками, пытался что-то сказать, но за ревом толпы его не было слышно. Кто-то нанес первый удар, очки учителя взлетели в воздух. «Нет, нет!» – кричал он. Посыпались удары по ногам, рукам, туловищу, лицу. И тогда, к ужасу Серхио, учитель рухнул на пол. Серхио хотел вмешаться, сказать, хватит уже, вы зашли слишком далеко, но сила толпы не давала ему раскрыть рта, мысли не складывались в слова. Он не мог поверить своим глазам: его одноклассники и одноклассницы, с которыми он проводил долгие часы, даже дни, с которыми столько разговаривал, вдруг превратились в многоногое бешеное чудовище, пинавшее беззащитное тело учителя черчения. Тело издавало прерывистые вскрики, стоны, завывания, но пинки не прекращались. Внезапно Серхио, который до сих пор держался позади, как бы со стороны увидел, как проталкивается вперед и тоже пинает. Довольно робко, не по ребрам, а по ногам, и всего один раз. Он сразу же отпрянул и вскоре увидел, что остальные тоже начинают отходить от учителя, который неподвижно лежал на полу, укрыв голову руками.
Он чувствовал себя таким виноватым, что на следующий день вывесил в школе собственную дацзыбао с протестом:
– Бедняга? – переспросила она едва ли не с отвращением. – Тоже мне бедняга! Он был враг и получил по заслугам.
Марианелла начала бывать по выходным у Круков. Утром она выводила велосипед на запруженные сторонниками Мао улицы и ехала к общежитию Института иностранных языков, словно возвращалась домой. Там ее знали как дочку специалиста, который раньше здесь работал, но все помнили, что Фаусто Кабрера жил в отеле «Дружба», и некоторые не стеснялись высказывать в связи с этим пренебрежение. Круки, к счастью, не осуждали Марианеллу. Они приняли ее не как подружку старшего сына, а как дочь, которой у них никогда не было, и даже выделили ей спальное место, чтобы она могла оставаться на все выходные и чувствовать себя как дома. Квартира располагалась на первом этаже четырехэтажного квадратного здания, где жили преподаватели, темного и уродливого. Она, пожалуй, была маловата для семьи из пяти человек или производила такое впечатление из-за того, что вдоль всех стен стояли стеллажи с книгами. Марианелла никогда не видела столько книг в одном месте и на стольких языках. Первым делом она подумала, что ее брат с ума бы сошел от счастья, окажись он здесь. Ее же книги интересовали только как средство заставить Карла воспринимать ее всерьез.
В квартире было всего одно маленькое окошко, но Дэвиду хватало. Он рассказывал, что раньше, в первые годы его работы в институте, из окошка открывался умиротворяющий загородный пейзаж, но потом напротив выстроили высокое здание, за которым виднелся только клочок неба. Окошко выходило на запад, и летними вечерами в него попадали лучи предзакатного солнца, будто нарочно стремились к Дэвиду. «А мне ничего больше и не нужно», – говорил он. Сидя у окна на стуле советского производства, он приветствовал Марианеллу: «А, дочка республиканца!» Иногда он отпускал ее к Изабель (та обучала Марианеллу вышиванию), иногда, особенно по воскресеньям, усаживал на свободный стул и расспрашивал про семью и про Гражданскую войну в Испании. Марианелла рассказывала про дядю Фелипе, о котором знала только то, что Фаусто в послеобеденных беседах передавал Серхио, а не ей. Дэвид слушал, казалось, с совсем не притворным и не снисходительным интересом. В очередное воскресенье, в середине того жестокого лета, он тоже едва не рассказал ей про свои годы на Гражданской войне. Хотя речь сначала шла не об Испании. Дэвид задал Марианелле вопрос, который тогда задавали все иностранцам в Пекине: