– А вас что привело в Китай?
Марианелла, как могла, изложила официальную версию, осознавая, что ей самой не все известно. Рассказала про работу отца в Боготе, его жизнь в театре и на телевидение, его столкновение с рынком (или тем, что Марианелла считала рынком: силами, которые хотели превратить артистическое сообщество в машину по продаже стирального порошка). Рассказала про его протест, про отказ клепать дешевые сериалы, про то, как его заклеймили коммунистом в пропитанной реакционным духом стране, страдающей от американского империализма. Рассказала, наконец, про чету Арансибия, которую послал им случай, и про то, чем занимался ее отец до возвращения в Колумбию. И тут вмешалась Изабель.
– Погоди-ка. Они вас оставили? Твои родители неизвестно когда вернутся, а вас оставили здесь?
Марианелла раньше даже не подозревала, что решение родителей можно поставить под вопрос и уж тем более осудить. Ну да, они вернулись на родину делать революцию: кому как не убежденным коммунистам Крукам это должно быть близко? Но молчаливое осуждение Изабель словно заполонило собой квартиру, и неловкий момент затянулся. Марианелла постаралась половчее сменить тему. Проще всего было задать встречный вопрос.
– А вы, Дэвид? Почему вы здесь? Почему вы приехали в Китай?
– Ну, это вам понравится, вы же дочь республиканца, – сказал Дэвид. – Я попал сюда по вине Испании.
– Из-за войны?
– Папа, ей это не интересно, – встрял Карл.
– Почему же? Очень даже интересно, – возразила Марианелла.
– В любом случае все это быльем поросло, – сказал Дэвид.
– Как и рассказы моего отца. А я их слушаю с детства.
– Что ж, может, однажды мы и об этом поговорим. Времени у нас достаточно. Мне кажется, вы часто будете заходить к нам в гости.
В тот вечер разговор переместился из квартиры с советскими стульями в ресторан института. Марианелла интуитивно поняла, что заинтересованно слушать Дэвида в присутствии Карла – все равно что цитировать Мао или козырять знанием «Манифеста коммунистической партии». Она заметила, что Карл смотрит на нее по-новому, как будто у его взгляда изменилась температура. Она думала об этом взгляде, когда после поездки на велосипеде по ночным пекинским улицам, где спали хунвейбины, столкнулась в холле с Серхио, который дожидался ее, словно тревожный отец, и сразу же заявил ей, чтобы впредь она не смела так делать.
– Захочу и посмею, – ответила Марианелла.
– Но это опасно! – сказал Серхио. – Они отрезают женщинам косы. А с иностранцев снимают ботинки, если они им не нравятся.
Он имел в виду хунвейбинов, членов обширной студенческой организации, которые признавали Мао своим верховным командующим и взяли на себя задачу защищать Культурную революцию, строго следя за исполнением ее принципов. Несколько недель назад Мао приветствовал их на площади Тяньаньмэнь – вышел к ним в форме цвета хаки, в которой не появлялся много лет. Говорили, что в тот день он лично поздоровался с тысячей хунвейбинов, не меньше, и даже позволил надеть себе на рукав красную повязку, ставшую символом движения. В Пекине хунвейбины представляли собой многоголового змея, все они были молоды, импульсивны, неопытны и плохо понимали, кого слушать. Поэтому слушали Мао: всегда носили в кармане сборник его речей, который для простоты начали называть «Красной книжицей». Они легко шли на жестокость, если нужно было наказать инакомыслящего или любого, кого обвиняли в ревизионизме и контрреволюционном поведении, а самое главное – их насчитывалось очень много и они прибывали в столицу со всех уголков Китая, чтобы своими глазами, пусть издалека, увидеть Мао. Когда они собирались на площади Тяньаньмэнь, их революционное пение и чеканные шаги разносились так далеко, что Серхио, открывая окно, слышал их из отеля «Мир».
– Мне они ничего не сделают, – сказала Марианелла.
– С чего ты так уверена?
– Потому что я такая же, как они. У меня короткие волосы, никаких кос, потому что я такая же, как они. У меня нет буржуйской обуви, потому что я такая же, как они. Я отсюда, хоть по лицу и не видно. Как, кстати, и мой парень, и его братья, и его отец.
– Что ты сказала? Твой парень?
– Ну да. Карл скоро будет моим парнем. У нас с ним один мир, понимаешь. Мир, в котором он живет, – он и мой тоже.