В начале апреля, вскоре после шестнадцатого дня рождения Марианеллы, они упаковали, согласно полученным указаниям, только самое необходимое и приготовились вылететь в Нанкин. Но до отъезда еще успели узнать, что Дэвида Крука после шести месяцев заключения снова куда-то перевели, и положение его ни на йоту не улучшилось. Все еще было непонятно, что именно ему вменяют, и в письмах он рассказывал, что его даже допрашивать перестали. Изабель послала ему двуязычное издание «Маленькой красной книжицы» и небольшой приемник, чтобы не забывал китайское произношение, но она оставалась единственным его корреспондентом: за все это время Дэвид не получил ни весточки от товарищей, которые, по идее, должны были заниматься его делом.
В письмах он хорохорился, но чувствовалось, что он безутешен. Писал, что думает о детях и волнуется об их безопасности, думает об Изабель и боится, что ее тоже арестуют. Рассказывал, что мог – всегда по-китайски, потому что английский вызвал бы сомнения, – а Карл передавал Марианелле со слезами на глазах. Так Марианелла узнала, что допросы начались заново, а Дэвид защищался, как мог, и был уверен (хотя никто этого так и не сказал), что его подозревают в шпионаже в пользу Англии. Каждый допрос – их вел ветеран войны в Корее, к которому Дэвид проникся большим уважением, – заканчивался одной и той же фразой: «Крук, сегодня вы были крайне нечестны. Возвращайтесь в камеру, подумайте о том, что вы сказали, и в следующий раз скажите правду». Следователь расспрашивал о жизни, о семье, о работе, об убеждениях. И в письмах Дэвид повторял жене и детям – и цензорам: «Но я ведь говорю правду. Исключительно правду».
– И вот как ему переубедить их? – сказал Карл.
В эту минуту Марианеллу внезапно осенило: Карл – слабак. Он любила его, очень любила, но предстала перед прискорбным фактом: ее возлюбленный вовсе не так сильно привержен делу революции, как она сама, и не обладает глубинным пониманием миссии. Иначе он знал бы, что партия не ошибается: если Дэвид в тюрьме, значит, на то есть причины. Она ничего не сказала ему, но поняла, что Карл просит от нее больше, чем она может дать. В долгих беседах о судьбе Дэвида Карл искал у Марианеллы поддержки, плакался ей, жаловался, как несправедливо обошлась с его отцом Культурная революция, а Марианелла могла думать только о том, что ее время в Китае подходит к концу.
У Коммунистической партии был Центральный комитет, у Центрального комитета был Военный комиссариат, у Военного комиссариата был отдел Латинской Америки, и в отделе Латинской Америки был подотдел, имевший связи с Коммунистической партией Колумбии. Имена Серхио и Марианеллы долго перемещались по этой невнятной, заковыристой цепочке, и наконец юные Кабрера вместе с еще ста пятьюдесятью курсантами оказались в тренировочном лагере, площадью превосходившем иные страны. Им несказанно повезло. Сотни латиноамериканцев, проходивших подготовку в других местах – например, в Албании, – все бы отдали, лишь бы попасть в Китай. Но процесс отбора был долгим и сложным, и Серхио с Марианеллой не очень понимали, какими критериями руководствуется начальство.
Каждому выделили по спальне на втором этаже дома у обочины шоссе, а к ним – по маленькой учебной комнате; на первом этаже располагались казармы, где жили профессиональные солдаты, по десять на каждого курсанта. Со временем эти двадцатилетние парни составили настоящий отряд товарищей, ради которых Серхио готов был рисковать чем угодно, пусть и в искусственных условиях тренировочного лагеря. Во всех комнатах стояло по оружейному шкафу с восемью разновидностями огнестрельного оружия: маузеры, полуавтоматические винтовки M1 Garand, автоматические FAL. По окончании курса, как узнали юные Кабрера, они должны были научиться разбирать и собирать все восемь разновидностей с завязанными глазами.
В течение двух недель они вставали, одевались в военную форму КНР, садились за парты в классе, и инструктор у доски снабжал их теоретическими знаниями. Постепенно теория становилась все сложнее, а преподаватели стратегии – все требовательнее. Это было техническое обучение: о политике заговаривали редко и только чтобы вспомнить кампании председателя Мао или что он написал о ведении войны, а доктриной, так хорошо знакомой Серхио по школе, даже не пахло. Доска полнилась картами, где войска решали, куда двинуться дальше, и где одним цветным точечкам полагалось окружить другие. Странно было думать, что для некоторых из присутствующих эти геометрические фигуры представляют реальность, определяемую смертью. Серхио слышал, что кое-кто из курсантов говорит на испанском – с чилийским, аргентинским, мексиканским акцентом, – но никогда не пытался вступить с ними в контакт. С сестрой и инструкторами он говорил по-китайски. Ему нравилась эта секретность.