После обеда начинались физические тренировки. Серхио и Марианелла ежедневно проводили два часа на полигоне, знакомились со всеми винтовками из своих оружейных шкафов, а также осколочными гранатами, минометами, базуками и даже пулеметами 50-го калибра, способными выпускать по двести пятьдесят пуль в минуту. Китайцы знали, как вьетнамцы ведут партизанскую войну, и курс включал ее начала: как устраивать западни из веток и листьев, как использовать реки для засады, как, находясь в лесу, одним только ножом изготовить штык. Серхио научился камуфлироваться, бегать по катящимся бревнам, переходить вброд полноводные реки, не замачивая оружия и не теряя равновесия; научился так съеживаться, чтобы враг лишался мишени в твоем лице, понимать, сколько перед тобой противников, исключительно по звукам, определять в бою, без всяких погон, самого старшего по званию, потому что стратегически он куда более ценен, чем солдат. Научился сушить древесную стружку и мешать ее с нитратом аммония для изготовления не менее сильных, чем динамит, взрывчатых веществ, научился захватывать танки, управлять ими и стрелять из их орудий, уничтожать то вооружение, которое нельзя унести с собой, или просто ненужное, чтобы оно не попало в лапы врага. А главное, выучил, что трусость – это стратегическая ошибка: тот, кто боится, не стреляет, и значит, позволяет в себя целиться. Другими словами, стреляя, ты мешаешь врагам в тебя попасть. Такое мышление очень важно: многие погибли в бою, не познав его.
Потом начались учения, без предупреждения. Однажды, в девять вечера, Серхио обнаружил на двери записку иероглифами:
Он не знал, сколько времени прошло – может, час, а может, и два, – и вдруг деревья, стоявшие вдоль дороги, напали на него. Все они были вооружены, в шлемах, с лицами, измазанными зеленым и коричневым. Он успел выстрелить в одного из врагов, но остальные подобрались слишком быстро, а правила учений четко гласили: со слишком короткого расстояния стрелять нельзя, так даже холостая пуля может навредить. Четыре курсанта окружили Серхио и взяли на мушку; пришлось сдаться. Он убедился в истинности слухов: холостые пули не убивают, но свист их действует на нервы не хуже, чем свист настоящих.
Накануне отъезда, когда курс был окончен, инструкторы устроили ужин в честь выпускников. Шестеро преподавателей, которые занимались курсантами все это время, сидели с ними за одним столом. Они произносили прощальные речи, а Серхио и Марианелла отвечали благодарностью. Один офицер подвел их к столу в стороне: там в деревянных ящиках лежали две гранаты, которые они сделали самостоятельно, когда учились работать с чугуном. Он попросил их подписать гранаты на память.
После этого курсантов пригласили в кабинет, где под портретом председателя Мао вручили по бумаге с некими цифрами. Цифры полагалось заучить наизусть – это оказались коды, по которым можно было связаться с Военным комиссариатом из любого китайского посольства мира. Серхио не представлял себе, когда ему мог бы понадобиться этот код – в ближайших планах значилось только возвращение в Колумбию и служение делу революции, – но запомнил восемь цифр и разорвал бумагу на мелкие части. И ушел паковать вещи; им сказали, что рано утром армейский автомобиль отвезет их в аэропорт. Серхио открыл окно и впустил теплый июльский воздух. Внизу галдели перед отбоем солдаты. Складывая на стуле ту же одежду, в которой он прилетел в Нанкин четыре месяца назад, он думал о неизбежности, и ему казалось, что он не сам решил сюда приехать, а так уже ему было на роду написано.