Последние дни в Пекине их преследовала преждевременная ностальгия, зато появилось ощущение цели, не знакомое раньше ни Серхио, ни Марианелле. Вечерами они печально прощались с друзьями по отелю «Дружба» и школе Чунвэнь, а днем Марианелла навещала Круков в их общежитии при институте. Иногда она заставала Изабель за телефонными переговорами, когда та пыталась устроить встречу с партийными властями, чтобы добиться освобождения мужа, а иногда вообще не заставала: Изабель бегала по огромному городу, показывала какие-то документы, ходатайствовала перед очередным человеком в форме, не располагая никакими доказательствами, кроме собственной биографии, и никаким оружием, кроме собственных переживаний, и все равно у нее хватало сил, вернувшись домой, интересоваться жизнью Марианеллы. Она даже предлагала, чтобы та как-нибудь привела в гости брата – Изабель хотелось с ним познакомиться. Марианелла придумала какую-то отговорку. Она не желала, чтобы Серхио приходил к Крукам, как будто он мог украсть у нее часть ее близости с этой семьей или нарушить ее чистоту.
Изабель рассказала Марианелле, что случилось, пока та была в Нанкине. Перед Первым мая, днем трудящихся, у них с Дэвидом затеплилась надежда, что вскоре все наладится: каждый год в этот день партийные лидеры чествовали иностранных специалистов. «Если бы твой отец был в Китае, – сказала Изабель, – его сейчас приглашали бы на всякие банкеты и парады. Наверняка так и делали, просто ты не помнишь». Но Первое мая приближалось, а Круков никто никуда не звал: ни на банкеты, ни на парады, ни на мероприятия в Доме народных собраний. На ходатайства Изабель никто не обращал внимания, дни шли, и незадолго до праздничной даты Дэвида снова перевели и снова без предупреждения. Изабель знала, что этот раз станет последним. «А это хорошо?» – спросила Марианелла. Нет, это было плохо, хуже некуда. Дэвида отправили в тюрьму строгого режима Циньчэн, предназначавшуюся для врагов народа. Все знали, что из тюрьмы Циньчэн возвращаются очень редко.
В тот вечер Карл с Марианеллой поехали прокатиться на велосипедах, сами не заметили, как добрались до Летнего дворца, а там взяли напрокат лодку и выгребли на середину озера, туда, где у Марианеллы однажды произошла неловкая встреча с Фаусто. «Это очень серьезно, – говорил Карл. – Папа не должен там сидеть. Это несправедливо. После всего, что он сделал ради Китая. Просто несправедливо». Он отпустил весла, и вода вокруг лодочки разгладилась. Они одни плавали в центре озера.
– Не уезжай, – попросил Карл. – Останься здесь, со мной.
Он снял пиджак, чтобы удобнее было грести. Марианелла посмотрела на его руки, руки пловца – из-под короткого рукава выглядывала выпуклая вена, – и на лицо, становившееся по-детски милым, когда они бывали вдвоем. Да, на секунду подумалось ей, она могла бы быть счастлива с ним, могла бы остаться в Пекине, как некогда Дэвид с Изабель и многие, многие другие, могла бы построить здесь семью. Это была бы жизнь при социализме, жизнь на службе у идеалов, но также жизнь вдали от родины.
– Ты сам знаешь, я не могу, – ответила она. – Я должна ехать, это уже решено.
И добавила:
– Мой народ зовет меня.
Из дневника Марианеллы:
На первой странице она написала:
Коробка стала прощальным подарком Карлу.