Серхио навестил Лао Вана на фабрике будильников. Мастер был одним из немногих, кто знал про военную подготовку в Нанкине: в рабочей среде мог вызвать волнение тот факт, что коммунистическая армия тренирует иностранцев с Запада, пусть даже преданных Революции. Серхио объявил Лао Вану, что уезжает, и пояснил, по каким причинам; тот, не глядя на него, отпустил сентенцию, достойную учителя тайцзицюань, и добавил, что двери Китая всегда будут открыты для товарища Ли Чжи Цяна. Остаток вечера Серхио провел, переписывая крошечными иероглифами главные уроки из курса военной подготовки, включая формулы изготовления взрывчатки. Потом достал длинное письмо отца, с которым никогда не расставался, и перечел несколько фрагментов. Все последнее время оно служило ему сборником инструкций, и иногда у него возникало ощущение, что письмо волшебным образом отвечает на все вопросы, причем как только они возникают. Он не собирался вступать в колумбийскую герилью, думая, что будет помогать революции в городе, но чувствовал, что готов ко всему: чувствовал телом, о котором заботился и которое тренировал для любых неожиданностей, и умом, который за четыре месяца примирился с риском гибели. Впервые это осознание на него накатило в комнате на втором этаже в Нанкине, и это было похоже на засаду: он понял, что смерть настигнет его, неизвестно где и когда, но теперь, накануне отъезда в Колумбию, мысль о возможности смерти приносила только облегчение.
Прибытие в Колумбию не обошлось без приключений. Папа Павел VI собирался с пастырским визитом, и его самолет ожидали через несколько часов, так что в аэропорту яблоку негде было упасть. Но главная проблема состояла даже не в этом, а в том, что Серхио спрятал свои записи об изготовлении взрывчатки внутрь проигрывателя, а именно его, по несчастному совпадению, конфисковали на таможне. Опасностью конфискация не грозила – даже если бы записи нашлись, их никто не смог бы прочесть, – но Серхио жалел, что потерял важную информацию. Они переночевали в Боготе и на следующий день вылетели в Медельин, где их родители поселились по указанию Национального правления партии. Лидеры решили, что Медельин – более подходящее для революционной борьбы место вследствие близости к штабу в долине Сину, поэтому «ставка» Фаусто, как он сам это называл, перенеслась туда. Серхио все было странно: что люди говорят по-испански, что он их понимает, что родственники встретили его, как маленького мальчика, которым он когда-то уехал, а не как мужчину, сведущего в обращении с любым оружием и готового менять мир. Странно, что родители ведут двойную жизнь, которой Серхио раньше не замечал, потому что в переписке, сколько ее ни шифруй, лучше не говорить об определенных вещах; точнее, о них предпочтительнее было сообщать вживую. Удивительно, но никто в семье не догадывался, что Фаусто и Лус Элена прожили пять лет не в Европе и были не театральным режиссером и домохозяйкой (правда, немного строптивой и своенравной, жизнь в Европе меняет женщин), какими выглядели в повседневной жизни.