После возвращения Лус Элена начала работать с женскими организациями из бедных районов. Она помогала им доставать деньги, служила посредницей при общении с более обеспеченными классами, доносила мысль, что служить богу и непрерывно рожать – это не одно и то же. В последние месяцы в Пекине она тратила весь свой заработок на улице Люличан и привезла в Колумбию столько антикварной мебели и произведений искусства, что могла бы устроить выставку – так она, собственно, и поступила, в музее Сеа. Выставка выполняла функцию тактической ширмы. Фаусто, в свою очередь, сразу же занялся театром, но уже не хотел ставить Мольера или даже Артура Миллера и Теннесси Уильямса. Теперь он был одержим идеей коллективного творчества. Камерный театр создала буржуазия для буржуазии, понятие «автора» являлось эгоистичным и ретроградным, а в Китае Фаусто понял, что сцена может и
Вскоре после приезда в Колумбию он вступил в полемику, развязавшуюся, когда Сантьяго Гарсиа пригласил его участвовать в фестивале камерного театра. Сантьяго Гарсиа, как и Фаусто, был учеником Секи Сано и некогда поставил памятную версию брехтовского «Шпиона», а теперь руководил «Домом культуры», прекрасной труппой, выступавшей в изящном особняке на 13-й улице, в центре Боготы. Его продуманные постановки начинали пользоваться успехом у публики. Приглашая Фаусто, Сантьяго Гарсиа всего лишь хотел поприветствовать коллегу, несколько лет отсутствовавшего в стране, но Фаусто мгновенно ухватился за эту возможность и использовал ее в своих интересах: в открытом письме он отклонил приглашение, аргументируя это тем, что камерный театр – не для наших времен, что в Колумбии должен существовать только народный театр, поскольку все остальные виды этого искусства реакционны и рассчитаны на классовую верхушку. Последовал обмен статьями, колонками, открытыми письмами между представителями профессии. Такие режиссеры, как Мануэль Дреснер и Бернардо Ромеро Лосано, отстаивали простую, но в то же время невероятно трудную миссию – хорошо ставить хорошие спектакли, вот так, без всяких лишних подробностей: разве не в этом состоит предназначение художника? Полемика продолжалась несколько дней. Фаусто поставил в ней точку экстравагантным и амбициозным способом: основал ФХЛТ. Эта аббревиатура, похожая на название какого-нибудь захудалого профсоюза, означала Фронт художественного и литературного творчества, первое в Колумбии открытое марксистское движение деятелей культуры.
Фаусто пустил в ход все, чему научился в китайской драматургии. Он поставил длинный спектакль «Захватчик», рассказывавший историю Колумбии с точки зрения эксплуатации человека человеком. Поставил спектакль про антииспанское восстание комунерос в XVIII веке и еще один, про обычного рабочего в ХХ веке, который предает свой класс, но все они не имели успеха – отчасти потому, что идеологические убеждения не всегда шли рука об руку с актерским талантом, а Фаусто гораздо больше значения придавал первому, чем второму. Актеров, которые не разделяли марксистских убеждений, клеймили реакционерами. Драматургов, предлагавших исследовать любовь и измену, – буржуями, контрреволюционерами, засевшими в башне из слоновой кости. Когда самого Фаусто обвиняли во фракционности (он отвергал и многих левых, если это были, по его мнению, «неправильные» левые), Фаусто отвечал стихами Сесара Вальехо: