— Меня так ещё ни разу не лупасили. За какие такие грехи меня, а, братцы?
— Поменьше накидываться надо было, — бросил ему Вольнов.
— Но без питья нет житья, — подытожил Винокур. — А чё там Лазберг? Кокнулся? Иль помогли?
— Сам, — сказала Мария.
— Вот и я сам, — сообщил Винокур. — Дверь моя откроется в Пустоты. Плерома, слышишь ты меня! О мать насущная! Вселенная!
— Но! Поговори нам ещё тут! — прорычал Вольнов.
— Помру здесь на Марсе, — произнёс старый алкаш. — Первый человеческий мертвец!.. Нет, обождите — первый же Лазберг стал! Тогда я второй! Землянин умер на Марсе! Как это поэтично!
— Ты прямо гордишься этим, — съязвила Мария.
— А хотите, я вам анекдот расскажу? — предложил Винокур.
— Ну давай, расскажи. Хочу послушать, — сдался Вольнов.
— Смешной анекдот! Вам понравиться…
Инженер-связист вышел без скафандра наружу. Холодный хлёсткий порыв марсианского ветра обдул его лицо, рвал волосы, одежду. Он учуял другие запахи, доселе ему незнакомые.
Он втянул ртом воздух и опьянел…
Он никогда не покинет эту прекрасную заброшенную планету, останется здесь — среди её тайн и загадок, — и, возможно, сам станет её загадкой.
Действительно, поэтично. И просто.
Вольнов удалялся в рваный закат.
Кухарка Мария взирала ему вслед через иллюминатор, а в руке держала мокрый от слёз платок.
А в медпункте лежало бездыханное тело Винокура. На лице застыла удовлетворённая улыбка.
Тем временем на локационной подстанции прямая шкала эквалайзера внезапно искривилась. В динамиках зашуршало, затем загудело что-то невообразимое, нечто необъяснимое… И вновь пропало…
Покажите мне героя, и я напишу вам трагедию.
В этот день дядя Шура Хуртин вёз свою дочку, 36-летнюю Марию, на большак. Ехал на своей ржавой умирающей «копейке».
С небес, застилая всю видимость, сыпал крупный снег. Бешеный ветер гонял по заснеженному асфальту позёмку.
Проехав мимо пилорамы, он заметил в трёх метрах от неё беснующуюся свору собак.
Посадив дочь на проходящий автобус, Хуртин возвращался той же дорогой. У пилорамы он остановился и вылез из машины. В его физиономию плевалась пурга. Он поднял воротник и двинулся по сугробам.
От самой пилорамы проторена колёсами дорога, теперь её заносило снегом.
Собаки лаяли друг на друга и суетились возле кровавой лужи, грызлись из-за кишок и коровьих будыляг.
Хуртин плюнул, чертыхнулся и на раскоряку бросился к «копейке», сел за руль. Машина рванула с места.
Его провожала злобным лаем небольшая дворняга — сука с большими сосцами.
Участковый Максим Борисов вместе с женой Светланой сидели на кухне за кухонным столом и ели пельмени в бульоне. Максим ещё и обильно поперчил себе.
Светлана — красивая девушка, многие по ней сохли, городская потому что. Работала в местной сельской школе учительницей по истории и обществознанию.
— Не понимаю я этих детей, — призналась Света. — Элементарных вещей не знают.
— Да дегенераты они, — с набитым ртом промолвил Максим.
— Ну, зачем ты так? Они просто думать не хотят. Азамата знаешь? Мулдагалиев который.
— Знаю, тот еще балбес. По-нашему — не бельмеса, а гонора, блин! Что ты, крутой, пальцы веером!
— Футболистом хочет стать.
Максим хмыкнул и проглотил обваленный в сметане пельмень.
— Заявил мне, — сказала Света, — не нужна мне ваша история! Футбол он, мол, любит.
— Футбол им всем! Халявошники, блин! Вот они уже где, со своим футболом! Знаю я их футбол — разборки на пустом месте. Футболисты грёбаные!
Он сжевал очередной пельмень.
Тут постучали в сенную дверь, и вошёл Хуртин. Возбуждённый весь, в расхристанной дублёнке, валенки в снежных шарушках. В руках он стискивал рукавицы.
Дохнуло зимней улицей.
В верхней одёже, не разуваясь, Хуртин прошёл на кухню, пожал мокрой холодной рукой ладонь Борисову.
— Здоров, Максай!
— И тебе не хворать! — Борисов нахмурился. — Ты хотя б обмёлся, что ль.
— Я быстра.
Хуртин согнал с табуретки рыжего кота Кузьмича и сел.
Кузьмич недовольно воззрился на мужика и удалился из кухни.
— Что случилось-то, дядь Шур? — спросил Борисов. — Пельмени будешь?
— Пермени? Некода пермени трескать! Нашлось!
— Чего нашлось-то? — Борисов подозрительно сощурил правый глаз.
— Пропажа! Там, у пилорамы… — Хуртин махнул рукой в неопределённую сторону. — Я Машку на большак вёз. Во-от… — Мужик тяжело сглотнул. — Гляжу, у пилорамы собак — тьма-тьмуща! Охренеть прост! Машку на автобус проводил, обратно еду. Проезжаю. Дай, думаю, остановлюсь, гляну, чё там такое? Остановился! Вижу — едрит твою! На снегу кровищааа. Во-от! — Кашлянул в кулак. — Крове много. Видать, долго маялись. До кишок разделали. А я тут вспомнил. Сёдня ночью-то вить у Мишки Шишкина телка увели! Вот те и пермени!
Борисов озадачился.
— Блин! Как у Шишкина?! Ты что сразу не сказал?!
— Вот щас говорю…
— Пиздец какой-то! — Борисов сурово глянул на жену, нервно пожевал нижнюю губу. А потом повернулся к Хуртину. — У него же алабай.
— А я те вот чё скажу — молчал евонный алабай. Псина щас какая-то не такая. Дристуна даёт — и молчок.
