Друзья решили ехать в Топоров, а оттуда в Тарнополь, чтобы соединиться с князем Иеремией и вместе с его хоругвями отправиться во Львов на свадьбу. Дорогою Заглоба рассказывал пани Витовской о событиях последнего времени. Так она узнала, что король в Зборове после кровопролитной битвы, не принесшей ни одной стороне победы, заключил договор с ханом – не слишком благоприятный, однако на какое-то хотя бы время обеспечивающий покой Речи Посполитой. Хмельницкий в силу этого договора по-прежнему оставался гетманом и получал право из бессчетного множества своих сторонников отобрать сорок тысяч реестровых казаков, а за эту уступку присягнул королю и сословиям в верности и послушании.
– Всякому ясно, – говорил Заглоба, – что с Хмельницким новая война неизбежна, но если только булава опять не обойдет нашего князя, все иначе совсем обернется.
– Что же ты пану Скшетускому главного-то не скажешь, – вмешался, подскакав к карете, маленький рыцарь.
– Ах да! – воскликнул Заглоба. – Я с этого и хотел начать, да что-то мы все растерялись. Ты ведь не знаешь, Ян, что после твоего ухода случилось: Богун попал в плен к князю.
Скшетуского и Елену эта неожиданная новость так поразила, что они не могли вымолвить ни слова: княжна лишь развела руками, и настало молчание, которое первым нарушил Скшетуский.
– Как? Каким образом? – спросил он.
– Это перст Божий, – ответил Заглоба, – перст Божий, ничто иное. После заключения договора выходим мы из Збаража этого, будь он проклят… Князь с кавалерией на левом фланге – на случай, ежели нападут ордынцы… Они ведь сплошь да рядом договора нарушают… И вдруг ватага, коней эдак в триста, бросается на конницу князя.
– Один Богун мог такое учинить! – воскликнул Скшетуский.
– Он и был. Да не по зубам казачью збаражские солдаты! Пан Михал мигом их окружил, никого в живых не оставил, а Богуна два раза полоснул саблей – тут его и скрутили. Не везет ему с паном Михалом, верно, он и сам это понял – трижды как-никак схватывался. Да и не искал он ничего другого, кроме как смерти.
– Мы потом уже узнали, – добавил Володыёвский, – что Богун вознамерился с Валадынки попасть в Збараж, да не поспел – путь-то неблизкий, – а когда услышал, что мир заключен, от ярости, видать, умом повредился, и все ему нипочем стало.
– Кто меч возьмет, от меча и погибнет, так уж фортуна распорядилась, – сказал Заглоба. – Безумец он, а от отчаяния сделался еще безумней. Ох, и заварилась по его милости каша – сброд освирепел, да и мы тоже. Я думал, снова война начнется: князь уже объявил, что трактат нарушен. Хмельницкий хотел было Богуна отбить, но тут хан взъярился. «Он, говорит, слово мое и присягу мою опозорил!» И войной Хмельницкому пригрозил, а к нашему князю прислал гонца, через которого передал, что Богун самовольно полез в драку, и еще попросил князя об истории этой позабыть, а с Богуном обойтись как с простым бунтовщиком. Наверно, у хана и своя была корысть: чтобы татары могли ясырей увести спокойно, – они их столько набрали, что теперь небось в Стамбуле мужика за два гвоздя купишь.
– И что же князь с Богуном сделал? – с тревогой спросил Скшетуский.
– Приказал было немедля колышек для него остругать, да потом раздумал и так сказал: «Дарю его Скшетускому, пусть делает с ним что хочет». Сидит теперь казачина в Тарнополе в темнице; цирюльник ему башку перевязывает. Господи, сколько же раз от него душа отлететь хотела! Ни одному волку собаки так, как мы ему, не попортили шкуры. Сам пан Михал кусал трижды. Но это твердый орешек, хоть и несчастливец, сказать по правде. Пошли ему легкую смерть, Боже! Я на него зла уже не держу, хоть он и моей крови возжаждал, – а на мне никакой вины нету: я и пил с ним, и дружбу водил, как с ровней, пока он на тебя, доченька, руки не поднял. Я ведь тоже его ножом мог пырнуть в Разлогах… Эх, давно известно, что нет благодарности на свете и добром за добро мало кто платить умеет. Бог с ним!..
И Заглоба долго качал головою…
– Что же ты с ним, Ян, будешь делать? – спросил он спустя некоторое время. – Солдаты говорят, на запятки поставишь – благо он мужик видный, только мне верить не хочется, что ты таково поступишь.
– Конечно нет, – ответил Скшетуский. – Великой отваги это воин и вдобавок несчастлив – тем более я его не принижу холопской работой.
– Да простит ему Господь все его прегрешения, – сказала княжна.
– Аминь! – добавил Заглоба. – Он смерть, словно матерь, молит, чтобы прибрала его… И, верно б, ее нашел, если бы не опоздал в Збараж.
