Все умолкли, размышляя об удивительных превратностях судьбы, и ехали в задумчивости, пока в отдалении не показалась Грабова, где был устроен первый привал. Там уже собралась часть воинства, возвращающегося из Зборова, в том числе пан Витовский, каштелян сандомирский, со своим полком поспешавший навстречу супруге, и пан Пшиемский, и множество шляхты из ополчения, которая этим путем возвращалась домой. Усадьба в Грабовой была сожжена дотла, как и прочие строения, но день был чудесный, теплый и тихий, и путники, не нуждаясь в крыше над головой, расположились в дубраве под открытым небом. В съестных припасах и напитках не было недостатку, и челядь живо взялась приготовлять ужин. Каштелян сандомирский приказал разбить в дубраве десяток шатров для вельмож и слабого пола: получился как бы настоящий лагерь. Рыцари толпились перед шатрами – всем хотелось поглядеть на Скшетуского и княжну Елену. Иные беседовали о недавней войне: те, что возвращались из Зборова, а под Збаражем не побывали, в подробностях выспрашивали у княжеских воинов об осаде. Шумно было и весело, к тому же и день Господь подарил прекрасный.
Среди шляхты, конечно же, выделялся Заглоба, в тысячный раз рассказывавший, как зарубил Бурляя. Редзян тоже не сидел в стороне – он командовал челядью, приготовлявшей трапезу. Все же ловкий малый улучил удобную минуту и, отведя Скшетуского в сторонку, смиренно поклонился в пояс.
– Сударь мой, – сказал он, – хочу и я попросить о милости.
– Проси, – ответил Скшетуский, – разве могу я тебе в чем-либо отказать, когда всем лучшим в жизни обязан твоим заботам?
– Я сразу подумал, – признался слуга, – что ваша милость вознаградить меня пожелает.
– Говори: чего хочешь?
Пухлое лицо Редзяна потемнело, а глаза зажглись ненавистью и злобой.
– Не хочу я никакой награды, – сказал он, – об одном прошу: чтобы ваша милость мне Богуна уступил.
– Богуна? – переспросил удивленно Скшетуский. – Что же ты с ним делать станешь?
– Уж я, сударь мой, придумаю, чтоб и себя не обидеть, и ему с лихвой воздать за то, как он со мной в Чигирине обошелся. Ваша милость, конечно, смерти его предать велит – дозвольте же, сперва я с ним расквитаюсь!
Скшетуский нахмурился.
– Не будет этого! – сказал он твердо.
– О господи! Лучше бы мне погибнуть, – жалобно вскричал Редзян. – Неужто я затем только жив остался, чтобы до конца своих дней не избыть позора!
– Проси, чего хочешь, – сказал Скшетуский, – ни в чем не получишь отказу, но этому не бывать! Опомнись, спроси родительского совета, чтó есть больший грех: сдержать такой зарок или от него отказаться. Не пособляй своею рукой Божьей карающей деснице – как бы самому не досталось. Стыдись! Человек этот и так у Всевышнего смерти просит, к тому же изранен и лишен свободы. Кем же ты для него стать собираешься? Неужто катом? Ужели над связанным готов надругаться, раненого добьешь? Ты кто, татарин или лиходей казацкий? Я, пока жив, этого не допущу. И не вспоминай больше.
В голосе рыцаря прозвучали такая сила и твердость, что слуга сразу потерял всякую надежду и только проговорил, чуть не плача:
– В полном-то здравии он с двумя такими, как я, играючи справится, а больному, выходит, мстить не пристало – когда ж мне платить за свои обиды?
– Месть предоставь Богу, – промолвил Скшетуский.
Парень разинул рот, собираясь еще что-то сказать или спросить о чем-то, но пан Ян поворотился и пошел к шатрам, перед которыми собралось многолюдное общество. Посредине сидела пани Витовская, рядом с нею княжна, а вокруг толпились рыцари. Несколько впереди их стоял Заглоба с непокрытою головой и рассказывал об осаде Збаража тем, кто вернулся из-под Зборова. Слушали его, затаив дыхание, бледнея от волнения, и те, кому в Збараже не довелось быть, горько о том сожалели. Пан Ян сел подле княжны и, взяв ее ручку, поднес к губам – и так сидели они тихо, прижавшись друг к другу. Солнце уже покидало небесный свод, на землю спускался вечер. Скшетуский тоже заслушался, словно что-то новое для себя мог узнать. Заглоба только пот утирал со лба – и все более повышал голос… У одних в памяти вставали, а другим воображение рисовало недавние кровавые сцены: точно своими глазами, видели рыцари окопы в окружении несметных полчищ и ожесточенные штурмы, слышали вой и вопли, гром пушек и самопалов и на валу, под градом пуль, видели князя в серебряных доспехах… И как потом пришли беда и голод, какие багровые стояли ночи, когда смерть громадной зловещей птицей кружила над валами… Как уходили из лагеря Подбипятка, Скшетуский… Слушая, рыцари то очи возводили к небу, то хватались за рукояти сабель, Заглоба же так закончил свой рассказ:
– И оставили мы там одни могилы, один огромный курган, а если под курганом тем не покоится гордость Речи Посполитой и цвет рыцарства, и князь-воевода, и я, и все мы, от самих казаков получившие прозвание збаражских львов, – его заслуга!
И с этими словами Заглоба указал на Скшетуского.
– Так и есть, воистину! – вскричали Марек Собеский и пан Пшиемский.
