Опорные пункты устояли, мало где удалось кнехтам пробить проходы. Правда, несколько повозок все же перевернули, настолько был силен натиск. Там «меченосцы» без всякой жалости рубили уже ливов и эстов, арбалетчики в рукопашную не пошли — в таких случаях они быстро покидали повозки, пропускали вперед воинов с топорами, секирами и бердышами, а сами били в просветы, сохраняя дистанцию и выполняя княжеский приказ, стрелять до последнего. А чтобы не было соблазна, им просто не дали мечей и топоров, хотя кинжалы оставили — то предмет больше бытовой, без него никак. И помощь сейчас приносили куда большую, чем влезь просто в драку. Лембит прекрасно видел, как стрелки выцеливают наиболее опасного противника, и спокойно, с близкого расстояния, пускают в него болт. Точно так же и он воевал на заснеженном поле в «гуляй-городе» — стоял у дощатой стенки и стрелял в пролом, в который лезли кнехты. И ведь правильно поступил, рассудив, что каждый в бою делает только то, что делает лучше всех.
— Княже, а ведь правое наше крыло устояло — латыши и латгалы явно не горят желание на «танки» и пики лезть. Разумно, что тут скажешь — зачем им кровь за крестоносцев лить, но ослушаться не могут. Может быть, их побудить к переходу на нашу сторону? Зажжем все у крестоносцев с тылу, зря ли сухую солому подбросили, и с онагров камнями швырялись. Ударь по ним огнем, княже — кнехты испугаются, а всадникам мы путь назад огненной завесой отрежем. Сожги их, княже, сожги!
Лембиту оглядел собравшихся вокруг него людей, все смотрели на него свирепыми взглядами, с огоньком, так сказать, но так и побоище пошло ужасное, а нервы на пределе, натянуты струнами. «Напалма» оставалось немного, его расход перекрывал приход, и запасы подошли к тому объему, который считается минимальным. Тем не менее, он решился, прекрасно понимая, что «огненный дождь» может сломить сопротивление крестоносцев, которые вряд ли ожидают воздействия такого оружия…
— А вот это и есть те самые «татаро-монголы», о которых рассказывал родич. Они то и установят свое «иго» на триста лет!
— Хрен им в дышло, — Мстислав Мстиславович грязно выругался, глаза буквально впились в выкатывающиеся из-за пологой гряды полчища всадников, что шли тысяча за тысячей, громко визжащие, да так, что кровь стыла в жилах. Низенькие на крепкие лошадки, всадники в халатах и кафтанцах, в меховых шапках и небольших железных колпаках, с круглыми небольшими щитами. На многих виднеются немудреные доспехи из нашитых на кожу пластин, короткие копья с крючьями, чтобы врага из седла вытаскивать, искривленные мечи, саблями именуемые. Все как в описании, которое дал Лембиту, тщательно обрисовавший, с кем придется встретится на Калке русским дружинам. Самое страшное это луки, у всех воинов тугие луки, ничем не хуже русских составных, которые клеили мастера — стрелы летели больше чем на сто сажень, возможно на полтораста — но это тот самый предел, дальше могут бить только заряжаемые воротом арбалеты, да немногие арабские луки, с которыми столкнулись крестоносцы в Палестине — из тех могли метнуть стрелу на две с половиной сотни саженей, половина версты — огромное расстояние. И хорошо, что подобных луков немного, и у монголов их нет — о том четко прописано в грамотке.
Вырвавшийся вперед отряд князя Олега Курского оказался под «ливнем» стрел, а это плохо, очень плохо, особенно сейчас, когда кони татаро-монгол не уставшие, а вполне свежие, а по породе явно выносливые, пусть и не с резвым аллюром, но быстрым, и в таком долго бежать могут. Оба князя воевали с юности, прошли десятки схваток и сражений, а потому могли оценить противника очень быстро. Прямой сшибки с дружинниками эти кочевники не выдержат — те их просто сомнут копейным ударом, а потому будут крутиться рядом, налетая и отскакивая,