— Я поражаюсь просто. Говорит очевидные вещи с таким умным видом, будто открыл непостижимую тайну. А главное, на это ведутся!
— Ревнушь? — усмехнулась я.
— Вот ещё, — со злостью сказал Ромео. — Просто мне совершенно не хочется заниматься этими порисульками. Зачем это вообще надо?
— Может помочь, — сказала я.
Ромео вздохнул и принялся шить. Все вокруг чем-то занимались, мастерили, рисовали, бросались друг в друга пластилином, смеялись, показывали друг другу свои творения, и я почувствовала уже с детства знакомую обиду. И одиночество. Как будто я законсервировалась в возрасте одиннадцатилетней девочки.
— Апчхи! Как же сопли достали. И горло болит, как будто в нём мои соседи ремонт затеяли! — Девочка с короткими кудрявыми волосами и торчащими ресницами села рядом со мной.
— Элиза? — удивилась я. — Ты опять здесь? А как же санаторий?
— Накрылся санаторий! Дорого, блин. Чё грустишь?
Она взяла кисточку и принялась что-то рисовать.
— Ой, из меня энергия так и прёт! Конечно, из меня всегда она прёт, но на этот раз особенно прёт! Прямо прёт!
— Рада.
— Чё не рисуешь? Это легко. Давай!
Она вложила кисточку мне в ладонь и принялась водить моей рукой.
— Давай, чё ты хочешь нарисовать?
— Не знаю… Может, чайку?
— Ой! Это так скучно. Давай лучше осьминога нарисуем.
Она принялась мазюкать. Через минуту листок украшал розовый осьминог в тёмных очках в виде звездочек, который играл на барабанах.
— Класс, да? — улыбнулась она. — Ну, скажи класс!
— Я тут подумала… Интересно, если бы тут был Блейн, то какое лицо было бы у художника, увидь он его «шедевры»?
— Блейн — это тот смешной мальчик, рисующий промежности? Ой, он такой милый, он и меня нарисовал и бегал потом за мной. Такой милашечка! Цветы ещё дарил, которые с куста сорвал, а заливал, типа он их контрабандой достал!
Мне сделалось грустно. Интересно, как там Блейн?
Элиза продолжала болтать, потом достала пакетик с картошкой фри и соусом, принялась жевать и параллельно объяснять психотерапевту глубинный смысл этого рисунка. Я встала, оперевшись о стол, и продефилировала к выходу. Поймала на себе взгляд Ромео. Покачала головой.
Коридоры опустели. Зимой здесь обычно тоскливо, насколько я помню. За окном шёл дождь вперемешку с мокрым снегом. Я поднялась на крышу, села на край и принялась смотреть на небо.
— Привет, — сказал какой-то парень.
В его уши были воткнуты наушники.
— Дай плеер, — сказала я.
— Окей, — сказал он. — Кому-то надо погрустить. Понял. Только двадцать минут, ладно?
Он дал мне плеер.
— Тут есть много грустных песен. Тыкай на любую и, скорее всего, не ошибёшься.
Я кивнула. Он перешёл на другую сторону и устроился за будкой. Я легла на холодную поверхность крыши. Снег падал с неба, засыпал меня, целовал мою кожу, таял в волосах. И мне хотелось навсегда остаться здесь, в этом снегу. А может быть, и самим снегом стать.
— Если заснуть среди цветов черёмухи, то во сне ты можешь стать снегом. Ощущения здоровские, вот только таять очень больно…
Ворон сел рядом со мной. На нём был ярко-красный шарф, который ему совсем не шёл. Не глядя на меня, он обмотал шарфом и мою шею.
— До сих пор не могу просушить своё оперение. Кто бы батарею мне подогнал?
— И почему вы все так любите говорит загадками?
— Все — это кто? — заинтересовался Ворон.
— Просто я ходила на задний двор, потому что туда выходят окна из Склепа. И там я услышала голос, который сказал мне не оборачиваться, иначе он исчезнет. И он сказал мне, что у тех, кто встречает первый снег вдвоём, возникает связь на всю жизнь.
Ворон побледнел.
— Неужели Скрипичный Ключ? Он же ни с кем не разговаривал… Я от него мог добиться только посиделок вдвоём. Видимо, он, после того как сколлапсировал, стал более разговорчивым.
Я посмотрела вдаль. Показалось, что снежинки осветили лучи рассвета. Но были по-прежнему сумерки, лиловые, сгущающиеся. И пусть. Ненавижу утро.
— Когда я успела стать такой? — спросила я.
— Какой? По-моему, ты классная.
— Воспоминания куда-то ускользают. Я не понимаю, кто я, что со мной случилось. Я даже прочитать ничего не могу, хотя выпрашивала у Халатов книги. Буквы смешиваются.
— Ты сейчас моё состояние описала, — улыбнулся Ворон. — Я даже не помню, с каких пор мне не дают покоя кошмары. Быть может, мои крылья всегда были черны. И я — чёрная дыра, которая затягивает свет. Это так невыносимо.
— А как же твоя суженная?
— Я искал её. Я столько искал её. Вглядывался в лица девчонок, пытаясь отыскать что-то от музы. Но нет. Её не было нигде. Какое-то время я думал, что это Мелодия, но потом понял, что ей самой нужна помощь.
— Найдёшь ещё. Уверена, найдёшь.
— Только где? — хмыкнул Ворон.
Ко мне подошёл парень, протянув руку за плеером. Я протянула его. Тот удовлетворённо кивнул и ушёл.
— Хочешь, покажу тебе кое-что получше, чем-то, что ты только что слушала? — предложил Ворон.
— Давай. Дерзай.
Он лёг на крышу и указал на место рядом с собой.
— Закрой глаза, — сказал он. — Расслабься.
В голове роились мысли. Они не давали друг другу прохода.
— Да перестань ты думать. Просто… лежи, и всё. Мысли — это облака. Будь ветром, разгони их.
