А я уйти не могу. Я пришел к Юань Гэ. Это мой друг, мой брат по школе. Если можно уйти так легко, то что еще можно сделать? Если можно просто взять и уйти сейчас, тогда где дружба, где долг, где ответственность, где сострадание? На чем будет держаться мир, если я развернусь и уйду как ни в чем ни бывало? Мир рухнет, а вместе с ним и я. Нет, погодите! Рано вы нас хороните, нас с миром. Мы еще постоим – за себя и за всех остальных.
Теперь выдох. Вдох и выдох, как дышит Брахма, сотворяя вселенные, сотворяя и уничтожая. Вдох – вселенная появилась, выдох – исчезла. Сейчас, когда ничего нет, я выйду из темноты на свет, и если там ждет меня последний враг, он не увидит меня, не почувствует, не сможет поразить.
Но прежде чем я коснулся двери, я уже все знал. Знал, что Юань Гэ мертв, что жестоко, бесчеловечно убит. Знал, что сейчас он выпадет на меня, изрезанный, окровавленный, бездыханный. Знал, что едва успею его подхватить, и будет он страшно тяжелым, таким тяжелым, каким может быть только мертвое тело…
Я все это знал, но не верил этому. Так уж устроено человеческое сердце – все знать, но не верить плохому. Надеяться до последнего. На лучшее надеяться. Веровать, верить, уповать. Что все еще не кончено, все еще можно вернуть – вот здесь, сейчас, в эту самую секунду. И мы вернем, вернем непременно, иначе как мы появились на этой земле, как и зачем?
Я не помню, как надавил на потайную дверь. Не помню, как она отворилась – легко и совершенно бесшумно.
И Юань Гэ выпал на меня – израненный, окровавленный, бездыханный. И я успел его подхватить и поразился, какой он тяжелый. И тут же понял, почему.
Юань Гэ был мертв. Мертв, мертв, мертвее мертвого… Так вот зачем я пришел сюда сегодня вечером: чтобы на руки мне упал мой убитый товарищ!
Он был убит чудовищно, бесчеловечно: горло вскрыли ножом, как консервную банку. На месте надреза вздулся кровавый пузырь и никак не мог лопнуть. И весь он был в крови, его убили совсем недавно, и кровь еще не застыла. Это его кровь была на стенах и на полу. Прежде чем убить, его избивали – долго, жестоко. Теперь его кровь была и на мне – на моих руках, на лице, на одежде. На моей совести.
Я был потрясен. Я не мог двинуться с места. Юань Гэ был у меня на руках. Нет, не Юань Гэ, только его тело.
Внезапно я услышал громкие удары. Они были тяжелые, гулкие – я не сразу понял, что это шаги. Кто-то шел сюда, шел, может быть, за мной.
Я положил тело на маленький потертый диванчик, который один неизвестно как уцелел в разгромленной комнате. Выпрямился. Сложил руки на груди. Я был готов, если надо, уйти следом за Юань Гэ, но перед смертью я хотел взглянуть им в глаза – тем, кто убил моего брата.
Я стоял минуту, другую. Чудовищные шаги грохотали, но не приближались. Напротив, они стали стихать, удаляться. Тут я понял, что это были не шаги. Это в ушах моих гулко билось сердце.
Я опустил взгляд. Бедный Юань Гэ! Ты дорого продал свою жизнь. У врагов было оружие, а ты бился голыми руками. Ах, если бы бой шел на равных! Но они трусы, те, кто убил тебя, они испугались честного боя.
Ты много лет занимался боевыми искусствами. Ты легко справился бы с обычными людьми. Однако убивать тебя пришли люди необычные… Или совсем не люди.
Кто убил тебя, Юань Гэ? Кому ты перешел дорогу? Почему это сделали так бесчеловечно?
Теперь меня мучило раскаяние. Мне бы сразу прийти сюда, а не разглядывать глупые инсталляции. Я как раз успел бы к драке, и тогда ты был бы спасен, ты был бы жив…
Мои мысли прервали: я услышал далекие голоса за дверью.
Осторожно выглянул из кабинета. Метрах в тридцати от меня по коридору шли два молодых человека в униформе. Шли прямо в мою сторону.
Я тихонько прикрыл дверь и глянул на мертвого Юань Гэ. Вот оно, значит, как выходит. Бездыханное тело работника музея, над ним окровавленный иностранец. Скажете, случайно оказался? Тогда почему полчаса назад этот иностранец звонил убитому – вызов остался в памяти мобильника?
Хватит вам улик, чтобы засадить иностранца в тюрьму на всю оставшуюся жизнь? Хватит. Хватит даже на смертную казнь, а она в Китае действует исправно.
Мороз пробежал у меня по коже… Я снова взглянул на мертвое тело своего товарища.
Ах, Юань Гэ, Юань Гэ! Не в добрый час я решил навестить тебя сегодня.
Правду говорят, в опасную минуту у человека обостряются все чувства. У меня тоже обострились – слух, обоняние, осязание, даже вкус… Привкус крови был на моих губах, привкус смерти.
Но особенно обострилось зрение. И вот этим-то обостренным зрением я увидел, что между пальцами Юань Гэ что-то зажато, что-то рыжее, пушистое. Я наклонился поближе: пучок рыжих ворсинок.
С трудом я разогнул его пальцы, с такой силой держал он этот пучок. На ощупь ворсинки казались похожи на шерсть какого-то зверя. Для человеческих волос они были слишком короткие и жесткие. Первое, что пришло в голову, – собачья шерсть.
Что за чертовщина? Откуда тут шерсть, тем более собачья?
Голоса в коридоре зазвучали совсем близко. Кабинет Юань Гэ был последним в коридоре, значит, работники музея идут именно сюда.
