– Почему? – Он по-прежнему не поднимал на нее взгляда, глядел в землю, как провинившийся ребенок, который ждет наказания за дерзость.
– Да хотя бы потому, что мы с тобой брат и сестра. Ведь ты сын моего отца.
– Я не родной сын, а приемный, – отвечал У Цай.
– Это все равно.
– Нет, не все равно, – отрезал У Цай, и на лице его установилось выражение крайнего упрямства.
– Нет, все равно, – постановила Мэй Линь. – И не смей больше заговаривать на эту тему.
У Цай молчал. Он смотрел куда-то в сторону. На лице его было написано такое страдание, что на миг Мэй Линь стало его жалко, все же он был ее братом.
Но она сдержала себя. Она знала мужчин: одно неосторожное слово – и придется потом расплачиваться долгие годы. Мэй Линь, несмотря на свою молодость, хорошо изучила мужской характер. Всякий мужчина в глубине души почитает себя неотразимым, и даже если ему говорят отчетливое «нет», он все равно считает, что это замаскированное «да».
– Ну, что ты стоишь? – жестокосердно спросила У Цая Мэй Линь.
– Отец просил найти тебя, – молодой даос по-прежнему смотрел в сторону. – Через час начинается совет.
– Через час? – подскочила Мэй Линь. – Но почему так рано?
У Цай пожал плечами.
Мэй Линь топнула ножкой и побежала прямо к дому. Она неслась, как вихрь, земля горела под ее ногами.
Спустя пять минут дверь дома открылась нараспашку, и рассерженная Мэй Линь вбежала в комнату к отцу.
– Отец, почему? – закричала она.
И тут же умолкла, словно ее ударили. Рядом с отцом стоял Алекс. Вид у обоих был расстроенный. Они бросили на Мэй Линь мимолетный взгляд, словно на влетевшую муху, и продолжили разговор.
– Ты должен понять и не обижаться, – говорил старый даос.
– Я понимаю, – кивал Алекс, отводя глаза.
– Если бы речь шла только обо мне и моей семье – тогда другое дело. Но риск слишком велик, на карте – жизнь многих людей, они и без того отдают борьбе все свои силы. Это было бы нечестно – сделать их заложниками ситуации. Пусть они решат сами…
– Я понимаю, – кивал Алекс.
Мэй Линь тихонько, на цыпочках вышла из комнаты. На сердце у нее лежал камень, на глазах закипали горькие слезы.
Через десять минут все они вчетвером – старый даос, Мэй Линь, У Цай и Алекс – уже спускались по тропинке к деревне. Путь был недолгим, шли они в полном молчании. Собственно, и говорить было не о чем. По обе стороны от дорожки росли клены, их ветви опускались низко и своими блестящими листьями все время слегка задевали рослого Алекса, как будто гладили его.
«Словно прощаются навеки, – подумала Мэй Линь, и сердце у нее защемило. – Неужели и я больше его не увижу?»
Когда они спустились в деревню, на улицах никого не было.
– Ушли в горы, чтобы не мешать совету, – пояснил старый даос.
Они подошли к дому старосты, самому большому в деревне.
– Нас уже ждут, – сказал наставник Чжан…
У Цай открыл тяжелую дубовую дверь дома, и они вошли внутрь, прошли через кухню и оказались в просторной темной комнате. Она была совершенно пуста – так, во всяком случае, показалось Алексу поначалу. И только спустя полминуты, когда глаза привыкли к сумраку, Алекс заметил небольшую фигурку, сидевшую на лавке возле стены. Это был почтенный Рахимбда. Он кивком поприветствовал вошедших.
– Я вижу, все собрались, – сказал старый даос. – Позвольте же начать заседание совета.
Алекс изумился, услышав это. Брови его поднялись – видно, он был уверен, что в комнате нет никого, кроме них и Рахимбды. Однако при последних словах стоявшие по периметру большие свечи сами собой вспыхнули, и комната наполнилась людьми. Всего членов совета, если не считать учителя Чжана, оказалось семь человек – старый даос был восьмым.
Мэй Линь украдкой глянула на Алекса. Он, видно, так и не понял, сидели ли все семеро уже в комнате, когда они туда вошли, или потом материализовались буквально из воздуха.
Синклит даосов выглядел весьма внушительно даже для тех, кто, как Мэй Линь, хорошо знал каждого из них лично. Началось высокое собрание с небольшой перепалки.
– Позволь заметить, дружище, вы заставили себя ждать, – проворчал сидящий слева толстяк с бритой головой, на которой красовались два одиноких пучка, словно это был не здоровенный мужчина, а девочка-подросток. Звали его Хань Чжунли, одет он был в монашеское платье, и, кажется, не по размеру, потому что оно расходилось на могучем блестящем от пота животе. В руках толстяк держал веер, которым время от времени обмахивался, хотя в доме и без того было нежарко.
– Это потому, что старина Чжан забросил своего ослика и передвигается исключительно на мотороллере, – ехидно вставила юная девушка в цветастом халате с широким поясом, украшенным бляхами черного дерева. Впрочем, за девушку ее мог принять только человек неискушенный. На самом деле это был молодой мастер Лань Цайхэ, любитель музыки, театра и всякого рода развлечений.
