– До сих пор, римляне, я никак не мог примириться с потерею зрения, но теперь, слыша ваши совещания и решения, которые обращают в ничто славу римлян, я жалею, что только слеп, а не глух. Где же те слова, которые вы всем и повсюду твердите и повторяете, слова о том, что если бы пришел в Италию великий Александр и встретился бы с нами, когда мы были юны, или с нашими отцами, которые были тогда в расцвете сил, то не прославляли бы теперь его непобедимость, но своим бегством или гибелью он возвысил бы славу римлян? Вы доказали, что все это было болтовней, пустым бахвальством! Вы боитесь молоссов и хаонов, которые всегда были добычей македонян, вы трепещете перед Пирром, который всегда, как слуга, следовал за каким-нибудь из телохранителей Александра, а теперь бродит по Италии не с тем, чтобы победить, а чтобы убежать от своих тамошних врагов. И он обещает доставить нам первенство среди италийцев с тем войском, что не могло удержать для него самого и малую часть Македонии! Не думайте, что, вступив с ним в дружбу, вы от него избавитесь, нет, вы только откроете дорогу тем, кто будет презирать нас в уверенности, что любому нетрудно нас покорить, раз уж Пирр ушел, не поплатившись за свою дерзость, и даже унес награду, сделав римлян посмешищем для тарентинцев и самнитов.
– И что?., что, Киней, что?..
– Царь, после этого не могло уже быть ничего другого.
– Деньги пропали? все напрасно?
– Можно сказать и так. Не то что возразить, а просто произнести что либо иное, кроме как показать свою безусловную решимость продолжать войну стало невозможно, и сенаторы отослали меня, передав такой ответ:
– …пусть Пирр уходит из Италии и тогда, если хочет, ведет переговоры о дружбе, а пока он остается с войсками в Италии, римляне будут воевать с ним, доколе хватит сил, даже если он обратит в бегство еще тысячу Левинов.
– Ты должен был во время своего посольства присмотреться к жизни римлян, понять, в чем достоинства их государственного устройства, побеседовать со знатнейшими из них и…
– Хорошо. Я понял.
– Но вот, царь, то, что еще я хотел бы добавить… сенат показался мне собранием царей, а если говорить о народе, то я боюсь, как бы не пришлось сражаться с подобием лернейской гидры: у консула уже вдвое больше войск, чем было раньше, а в Риме остается еще во много раз больше людей, способных носить оружие.
Собрание царей… собрание старых пердунов… присмотреться к Кинею… к нашему славному Кинею… присмотреться…
– Царь, прибыло из Рима посольство.
– Наконец! Хоть что-то. Что они хотят?
– Вести переговоры о пленных, царь.
– Что еще? Киней, что еще?
– Царь, среди послов Гай Фабриций, человек крайне бедный, но доблестный и воинственный, чье слово может оказаться для римлян решающим.
Бедный… воинственный… золото, дорогое оружие…
Киней под более менее приемлемым предлогом удалился. Пирр, оставшись с римлянином наедине, дружелюбно убеждал его принять в подарок золото, уверяя, что дает ему деньги не в награду за позорную измену, а просто в знак дружбы и гостеприимства. Фабриций отказался.
– Киней, а давай мы его просто напугаем! Оставим сегодня в покое, а вот завтра… Он никогда не видел слона. Во время переговоров поставим самого большого позади послов, скрыв занавесом.
По знаку царя занавес отдернули, слон неожиданно протянул хобот над головой Фабриция и оглушительно затрубил. Но тот спокойно улыбнулся и сказал Пирру: «Право, сегодня вид этого чудовища смутил меня не больше, чем вчера – золото».
– Что же, римлянин, теперь, во время пира побеседуем о философии и философах.
Киней, что ты думаешь об Эпикуре?
– Я могу рассказать, что говорят его ученики о богах, государстве, о цели жизни: ее они видят в удовольствиях, избегают государственной деятельности, ибо она лишь нарушает и отнимает счастье, а божеству, чуждому гнева и милосердия, не заботящемуся о наших делах, они приписывают жизнь праздную и полную наслаждений.
– Киней еще не кончил рассказывать, как Фабриций перебил его: «О Геракл, если бы и Пирр, и самниты придерживались этого учения, пока воюют с нами!»
С ними тяжело. Надо прекращать эту уже ненужную и затянувшуюся войну.
– Я еще больше укрепился в желании стать союзником Рима, а не воевать с ним, Киней.
Нужно добиться этого.
– Фабриций, ты не веришь мне, не доверяешь мне, но я, действительно, хочу только мира. И, в доказательство, предлагаю, если ты добьешься заключения мира, уехать вместе со мной и быть первым среди моих приближенных и полководцев.
Только сделай, как я хочу, и я тебя сумею отблагодарить! Ну, же тупой варвар!.. Тугодум!
– Что же он ответил?
– Он, не повернув головы кочан, спокойно сказал: «Ведь это невыгодно для тебя, царь: те, кто теперь дивится тебе и чтит тебя, захотят иметь царем меня, едва узнают мой нрав».