– Видеть их больше не хочу, – решительно произношу и тут же думаю, что все мои сомнения были напрасными.
Значит, ребенок от Антона!
Мы сталкиваемся взглядами, думаем об одном и том же. Я прислоняю руку к животу, а Огнев разворачивается.
– Прости, – бросаю, глядя, как он идет к двери.
Молчит.
Уходит? Бросает меня?
Сердце снова на пол бахается. Разбивается вдребезги.
– Антон…
– Ты ехать собираешься? Или дальше стоять будешь о яйцах Саниных думать? – слышу из коридора.
С облегчением выдохнув, быстро собираюсь.
В машине мы едем молча.
Я пытаюсь завязать разговор замечаниями о погоде и справляюсь, болит ли у него нога, но Антон отвечает односложно и, насупившись, дальше смотрит прямо перед собой.
Когда подъезжаем к дому, не выдерживаю.
– Ты рад? – спрашиваю с волнением.
– Что? – он поворачивается, вынимает ключ из замка зажигания.
– Рад, что я беременна?
Смотрит на меня недобро.
– Ты могла сделать так, как мы договаривались. Не видеться с Саней. Сообщить мне сама. Тогда бы ты услышала ответ.
Ворчливо добавляет:
– Пошли.
– Антон, – снова начинаю в лифте. – Я растерялась. Поехала домой, чтобы как-то собраться с мыслями и настроиться на разговор с тобой. А там Саша…
– Может быть, ты просто хотела ребенка от него? – злится он, прислоняясь спиной к стене.
От обиды губы кусаю.
– Я спишу это на то, что ты зол, Огнев.
– Списывать нехорошо… Ты должна знать, – отвечает он, открывая дверь.
В квартире тихо.
Коты как-то сами по себе поделили территорию. Искорка осталась в гостиной, а Вася ночевал на коврике в спальне. И сейчас на кровати разлегся.
Я быстро раздеваюсь и иду в ванную. Принимаю душ, чищу зубы и натягиваю ночнушку поэффектнее. Устроившись на постели, слушаю, как теперь моется Антон.
Совсем скоро в коридоре раздаются шаги. Дверь отворяется.
– Я за подушкой, – сообщает Антон, направляясь к кровати.
Я разочарованно выдыхаю.
– Одеяло тебе оставлю, – бурчит и покидает спальню, бросая нас с Васькой вдвоем.
Возможно, если бы мы с Антоном помирились в самую первую после ссоры ночь, то день, связанный с Сашей и его мамой, быстро бы забылся, но мы спали по отдельности, а наутро, словно снежный ком, вырос новый конфликт.
Туалетный.
– Чтоб тебя!.. – всхлипываю, переминаясь с ноги на ногу.
Упираюсь лбом в стену и пританцовываю в той же самой ночнушке, уперев руки в бока.
– Ог-нев, твою мать! Ты специально?! – ору так, что стены содрогаются, а Искорка пулей выскакивает из гостиной. Взъерошенная, сонная, но сосредоточенная. Вот что значит со спасателем кошак живет. Всегда наготове.
– Минуту, – произносит Антон тихо.
– Тридцать секунд, или я за себя не ручаюсь, – рычу в щель между дверью и косяком и бью ладошкой по дереву.
Как только дверь отворяется, я окидываю садиста убийственным взглядом. Голый торс, черные боксеры с утренним огромным «приветом» и покрытые короткими мягкими волосками сильные ноги.
Ну почему он такой няшный? Ругаться с ним совсем неинтересно, потому что, кажется, будто на диету села. Жить становится невкусно, все раздражает и хочется сладенького.
Антон в ответ точно так же, как и я, осматривает ночнушку, спавшую с плеча, и хмурится. Не улыбается мне больше по утрам. Дурак!..
Сжав зубы, зло цежу:
– Можно шевелиться как-то побыстрее? Я в туалет хочу. Сказала же.
– Можно, иди, – отвечает он равнодушно, отодвигаясь.
Протискиваюсь мимо него, с особым, психопатическим удовольствием отмечая, как дергается мощный кадык, когда мой живот здоровается с его «приветом».
– Дверь закрой! – рявкаю, тут же скидывая с себя шелковую ткань.
И вздрагиваю от стука.
Когда после всех утренних процедур выхожу из ванной комнаты и чувствую запах яичницы и жареного бекона, снова злюсь. Будто фейерверки внутри взрываются.
Остервенело натягиваю первые попавшиеся джинсы и залезаю в уютный свитер.
Попутно набираю сообщение завучу: «Вынуждена взять один день за свой счет». Она тут же спрашивает, все ли в порядке, я тысячу раз извиняюсь и предлагаю попросить Ленку, чтобы она заняла чем-нибудь детей в мои часы. Маргарита Степановна, конечно, с радостью соглашается.
– Лен, – звоню подруге, пощипывая припухшее лицо. – Привет. Заменишь меня сегодня?
– А кто у тебя? – зевая, спрашивает она.
– Седьмые и восьмые классы, – вспоминаю. – И три окна, ну куда без них?
Ленка настораживается.
– А что, собственно, случилось?
Я, приготовившись к дикому воплю в трубке, торжественно произношу:
– Я, по-моему, беременна!
– Серьезно? – вскрикивает она и куда-то пропадает. – Черт. Я в автобусе. У меня подруга беременна, – сообщает кому-то радостно.
Я смеюсь.
– Лен!..
– И ты молчала, Адольфовна?
– Я сама только вчера узнала. На медосмотре… Ты ведь раньше ушла.
– Вот все-таки небесполезная она, диспансеризация эта. Так бы ты со своей внимательностью, Еся, только к первому году ребенка заметила.
– Скажешь тоже, – ворчу, пальцами задевая низ живота. Каждый раз, когда делаю так, в груди поляна с ромашками расцветает.
До сих пор не верится!
– Надеюсь, счастливчик не Зародыш? – охает Ленка.
– Думаю… нет.
– Ох, ну Антон-то хоть рад?
– С самого утра в ладоши хлопает, – продолжаю ворчать, посматривая на дверь.
