– Ладно. Подменю тебя, мамаша. Иди делай свои беременные дела. Тебя хотя бы тошнит?
– Сейчас вроде нет, – прислушиваюсь к организму.
Чувствую только страшный голод, усиливающийся от ароматов, которые разносятся по квартире.
– Нет, ты посмотри на нее. Мужика отхватила, забеременела. Вот что ты за человек, Файер? Ни совести, ни токсикоза. Иди давай!
– Пока, Лен.
Убрав телефон, расчесываюсь, подхватываю сумку и выхожу в коридор.
– Я завтрак приготовил, – слышу из кухни. – Поешь.
Я закатываю глаза.
– Не буду.
Остановившись у зеркала, надеваю шапку и поправляю волосы.
– Не обсуждается. Иди позавтракай. И я тебя отвезу.
Во мне секунды три борются гордыня и крохоборство. Вспомнив стоимость утреннего тарифа в такси, засовываю первую поглубже.
– Я не буду.
– Есения! – слышу из-за спины.
Не Фюрер. Не Еся.
А Есения.
Прячась в воротнике пуховика, признаюсь:
– Мне в женскую консультацию надо…
– Что-то случилось? – с беспокойством спрашивает.
– Да… – отвечаю, доставая угги из шкафа. – Я беременна…
Он чертыхается.
– Я в курсе. У тебя болит что-то?
– Ничего не болит. На скрининг надо. Там кровь будут брать и УЗИ сделают. И все это на голодный желудок.
– Ясно.
– Ты ешь давай, – мучительно вздыхаю и расстегиваю замок, чтобы не спариться. Убираю шапку со лба. – Я тебя тут подожду.
Антон, еще немного прихрамывая, направляется в гостиную.
– Потом поем, – ворчит. – Я сейчас. Подожди, пожалуйста.
«Подожди, пожалуйста».
Строю мордочку ему в спину. Надо же, какие мы вежливые!..
Под моим наблюдением он отыскивает футболку в шкафу и одевается. Мы молча выходим из квартиры, молча спускаемся в лифте и молча добираемся до стоянки.
В машине тоже гробовая тишина.
Я, глядя в окно, немножко грущу. Мне нравились наши утренние разговоры. Обычно мы слушали по радио развлекательное шоу и угадывали ответы в их викторине. Антон всегда отвечал правильно, а я только через раз. Он подшучивал надо мной и ласково поглаживал по ноге. Я улыбалась.
– Вон за тем зданием, – указываю пальцем, когда мы заезжаем на территорию медгородка.
– Знаю…
Я, сердито на него зыркнув, отворачиваюсь и поправляю шапку, которая колет лоб.
– У нас тут учения проходили, – объясняет он.
Я снова не него смотрю. Но уже мягче.
– Можно… я с тобой пойду?
– Я не знаю, Антон. Мне кажется, пап на УЗИ не пускают.
Мы оба вздрагиваем от этого слова.
Папа.
– Я договорюсь, – уверенно кивает он, открывая дверь.
Оформив бумаги в регистратуре, мы занимаем очередь в процедурный кабинет. Украдкой разглядываю беременяшек и их животы: у кого-то аккуратные, а у кого-то такие гигантские, что мысленно перекрещиваюсь.
Из мужчин здесь только Огнев, поэтому, чувствуя на себе повышенное внимание, он, кажется, смущается и склоняется ко мне, касаясь губами волос.
– Я сейчас подойду, – предупреждает на ухо и, расправив плечи, уходит вглубь по коридору. Прихрамывает.
Фыркаю в сторону сидящей напротив будущей мамочки, которая подозрительно долго задерживает взгляд на подтянутой пятой точке Антона. Она пожимает плечами и вздыхает.
Утыкаюсь в выданные мне бумаги. Снова беспокоюсь. Оказывается, цель первого скрининга – выявить патологии плода на раннем сроке. Читая список генетических заболеваний, все чаще дышу.
Потом ругаю себя. Я же всегда мыслю рационально. Беспокоиться не о чем.
Из процедурки выхожу с перемотанной рукой. Антон подхватывает мою сумку, и мы поднимаемся на второй этаж к кабинету УЗИ, в который, несмотря на надпись «Отцам не входить, работает злая узистка», заходим друг за другом.
Здесь приятный полумрак и две сотрудницы в белых халатах.
– Я от Игоря Станиславовича, – объясняет Огнев свое нежелательное присутствие.
Даже не удивляюсь.
– Проходите уже, – рявкает, видимо, та самая «злая». – Вы, – кивает на меня, – оголяйте живот, стелите пеленку и ложитесь на кушетку. А вы в-о-он на тот стул сядьте и не отсвечивайте.
– Есть не отсвечивать, – ворчит Антон и, устроившись, складывает руки на груди. Наблюдает, как я задираю свитер и расстегиваю джинсы.
Раздеваться перед ним в присутствии посторонних максимально странно. Мы вообще сегодня в каких-то странных ролях. Еще и не разговариваем особо.
– А пол ребенка можно будет посмотреть? – мой сопровождающий в первую же минуту не сдерживает обещания и интересуется.
– Пол – рано, – с серьезным выражением лица отвечает узистка. – Только цвет глаз могу посмотреть.
– Это как? – удивляется Огнев.
– Каком кверху, – сотрудницы смеются в голос.
Я тихонько улыбаюсь.
– Мне сказали: срок двенадцать недель, – робко сообщаю.
Волнение такое, что меня в жар кидает. Испытываю одновременно ужас и восторг в ожидании хоть какой-то информации. Вздрагиваю от холодного геля, плюхающегося на живот.
Узистка хмурится. Я неосознанно в точности повторяю ее мимику. Морщу лоб, вытягиваю лицо и приоткрываю рот.
– Нет, срок у вас меньше, – задумчиво произносит. Я ликую. – Тут другое…
– Что? – спрашиваем мы с Антоном в голос.
– Вот, сами смотрите, – поворачивает она экран, и я слышу восторженное Огневское «Охренеть!»
– А что это? – переспрашивает Антон.
