Вторая трудность — слабо развитая дорожная сеть. Северная ударная группировка советских войск — Юго-Западный фронт и часть сил Донского фронта — обслуживалась [58] единственной железной дорогой, которая к тому же часто подвергалась налетам вражеской авиации. Станции выгрузки находились в 100–250 км от артиллерийских позиционных районов. Мне и моим подчиненным, полковникам Дмитрию Ермакову и Владимиру Ободовскому, приходилось каждую ночь встречать очередные эшелоны с артиллерией и после выгрузки вести их к фронту, в позиционные районы. Причем марш этот по бездорожью, в дождь со снегом и гололедицу надо было совершать так, чтобы к рассвету рассредоточить и укрыть в балках артиллерию на конной тяге, тягачи с орудиями, машины с боеприпасами. Днем местность должна выглядеть совершенно безлюдной не только для наземного противника, ведущего наблюдение с господствующих высот, но и для его самолетов-разведчиков. Бывало, ведешь артиллерийскую колонну ночью, вязнет она в грязи, ветер гудит и свищет, в круговерти мокрого снега ничего не видишь, ориентиров в степи никаких. Ругнешь про себя погодку, а утром ее же поблагодаришь. Укроет она все следы, будто и не прошли тут ночью тысячи людей, десятки и сотни машин, орудий, конных повозок. Слышно, как в пелене серых низких облаков гудит мотор немецкого самолета-разведчика. Рыщет. А что увидит в мокрой дымке, в падающем с утра до вечера дожде или снегу?
И все же, курсируя по ночам степными маршрутами от станций выгрузки к фронту, видя, какая масса людей и техники скапливается близ передовой в балках и лощинах, я с опаской думал, как трудно скрыть от разведки противника эту громадную перегруппировку войск на открытых пространствах. Однако пленные, взятые в октябре и первой половине ноября на Донском фронте, ничего не говорили о том, что наши приготовления к наступлению стали известны их начальству.
После войны подтверждение этой неосведомленности я нашел и в документах противника, и в мемуарах бывших офицеров и генералов фашистского вермахта. Некоторые из них утверждали, что разведка была на высоте, но ее сигналы о наступательной группировке советских войск начальство в Берлине не восприняло, как должно. Другие это отрицали, сваливая вину именно на плохую фронтовую разведку. Как бы там ни было, очевидным остался факт оперативной пассивности и высшего немецкого фашистского командования, и командования немецких 6-й полевой и 4-й танковой армий. Все их внимание по-прежнему было нацелено на Сталинград, на уличные бои, на стремление [59] любой ценой полностью овладеть городом. Кроме того, постоянные активные действия советских войск северо-западней Сталинграда, в непосредственной близости от города, вынуждали противника напрягать все силы, чтобы удержать позиции в междуречье Волги и Дона.
И хотя к концу октября интенсивность боевых действий и в самом городе и северо-западней Сталинграда несколько снизилась, говорить о предзимнем затишье не приходилось. Потери противника по-прежнему были велики, а их восполнение, особенно в технике, требовало значительного времени. Танковые заводы в Германии, несмотря на самый напряженный режим работы, образно говоря, не успевали за потерями в танках и самоходно-артиллерийских установках. Мы это чувствовали в боях на Донском фронте. Танковые дивизии фашистов располагали теперь танковыми полками, численность которых редко когда превышала танковый батальон нормального состава. Моторизованные дивизии вообще остались без танков и вели бой как обычная пехота. После двухдневного боя за высоту 129,6, где наши противотанковые батареи сожгли 16 немецких танков, а части немецких 14-й танковой и 3-й моторизованной дивизий оказались отброшенными на исходные позиции, к нам попал дневник командира немецкого артполка, который, описывая этот бой, заключил: «Огромные потери сами говорят за себя... 3-я моторизованная дивизия одела терновый венок на свой окровавленный лоб»{20}. Конечно, сравнение с великомучеником натянутое, но дает некоторое представление о том, как противник оценивал бои местного значения северо-западней Сталинграда.
