Мне помнится, что первый год в школе был для меня радостным. Каждая минута доставляла мне удовольствие. Новые предметы, такие как геометрия, алгебра, физика, химия и даже латынь, казалось, сметали барьеры в уме и позволяли ему расширяться, способностям разума — раскрываться, и мир для меня становился богаче. Я познакомился с Шекспиром, с его драмой «Юлий Цезарь» и, выучив из нее длинные отрывки, цитировал их, как только представлялся случай. У нас был замечательный состав преподавателей. Все они поверх одежды носили черные академические мантии. Почти каждый предмет вели разные преподаватели. Я считал, что все они — блестящая команда «освободителей ума». Моим любимым учителем был Эрик Скотт, наш классный руководитель, только что вернувшийся из Оксфордского университета, где он повышал квалификацию и получил степень. Он занимался с нами английской литературой и химией. Последняя была в то время моим любимым предметом, за ней шла английская литература. Эрик Скотт был тогда издателем школьной газеты и убедил меня написать для нее статью, которая явилась чем-то вроде сатиры на нашу учительницу французского языка. Она держала класс в большом эмоциональном напряжении, заставляя нас стоя читать наизусть длиннейшие отрывки из французской прозы, которые мы обязаны были учить каждый вечер, при том что у нас была целая куча других домашних заданий. Одна девочка из нашего класса не выдержала и разрыдалась, так как не могла запоминать эти тексты, а я однажды сделался прогульщиком, поскольку не имел времени выучить длинный кусок французской прозы. После моей статьи учительница изменила свою педагогическую тактику, но я не пользовался ее расположением.
Моя первая статья, появившаяся в газете, вызвала у меня чувство гордости. К тому же она принесла мне известность среди учеников. Но теперь, оглядываясь назад, я ощущаю скорее стыд, нежели удовлетворенность.
В спорте самое большое удовольствие мне доставлял крикет, ему учил меня мой отец в нашем фруктовом саду. Сам он был очень силен в этой игре.
После успешного и счастливого года в средней школе я вернулся на рождественские каникулы домой, а потом отец, уступив, должно быть, просьбам матери, разрешил мне учиться в средней школе еще один год. Но тут, через две или три недели после начала занятий, со мной произошел несчастный случай — возможно, из-за плохой кармы, связанной с велосипедом. В понедельник утром я ехал от фермы в сторону Хэгли и, боясь опоздать на поезд, стал слишком быстро съезжать с крутой горки. Примерно в полутора милях от дома переднее колесо неожиданно попало в выемку и резко повернулось, а я перелетел через руль и упал лицом на землю. Когда я кое-как поднялся на ноги, мое лицо так сильно распухло, что я почти ничего не видел и не мог управлять велосипедом. Поэтому я поплелся домой пешком, толкая перед собой велосипед. Увидев мое заплывшее, с кровоподтеками лицо, мама очень встревожилась, уложила меня в постель и послала за доктором. В результате мне пришлось несколько недель провести в постели, и мне не разрешили возвращаться в школу почти до конца первого семестра. Я помню, что меньше чем через неделю после моего возвращения начались выпускные экзамены. А пока что я сидел дома и занимался по учебникам, особенно много внимания уделяя химии, которая оставалась моим любимым предметом. Я помню, учитель химии очень удивился, что я превзошел знаниями весь класс. Он, разумеется, был доволен, но я чувствовал, что он и немного смущен, так как со стороны могло показаться, что я не нуждаюсь, а его знаниях; разумеется, это было не так. Учеба продолжалась без каких-либо других важных событий и по-прежнему подзадоривала и расширяла наши умы. Новый предмет, математика, не вызвал у меня большого интереса. Это была тригонометрия и на мой вкус, там требовалось запоминать слишком много формул.
Снова наступила пора сбора урожая после окончания учебного года. Мой друг Верн Джонс по-прежнему не появлялся. Почему его не было здесь, среди сжатых снопов, почему не подставлял он солнцу свои голые руки и грудь? Загадка оставалась. Зато потом меня ждал приятный сюрприз. После Рождества до начала учебного года отец сказал, что на этот год он посылает меня учиться в английскую Грамматическую школу при Лонкестонской церкви. У меня чуть сердце не выпрыгнуло из груди: я буду среди этих парней в цветных кепках и ярких футболках!
Моя отважная мама, как и раньше, повела меня на встречу с директором в старую Грамматическую школу на улицу Елизаветы, в здание, которое она занимала со дня своего основания в 1842 году. Директор был застенчивым человеком, почти таким же застенчивым, как моя мать. Его звали преподобный отец Бетун. Он был посвященным в духовный сан служителем англиканской церкви.
