Он оправдывал себя именно этим, когда, очнувшись, вскрикнул от боли. Медленно он выполз из тошнотворно-тягучей черноты, и как только различил за ней какой-то свет, грудь пронзила адская боль. Возможно, старшие рыцари Круглого Стола дали бы ей слабую шестерочку, но для Годрика она скакала где-то под тридцатью. Грудь пылала так, что ему казалось, что если он откроет глаза, то увидит пожар. Целую вечность ему не было дела до остального тела, целую вечность он пытался справиться с жарившей его заживо раной.
Затем, чуть привыкнув к обжигающей, но почему-то не убивающей боли, он попытался вспомнить, как нужно жить. Обычно это делают с помощью тела. Ага, а у него оно где? Годрик попытался хотя бы сам для себя найти свои руки и ноги, но почти не чувствовал их. А когда все же ощутил, попытался пошевелить. И ничего не вышло, как будто боль перекрыла ему путь к остальному телу. Попытался открыть глаза, но веки налились свинцом. Он был бессилен внутри себя самого.
Его тело ему не подчинялось.
Стоп.
Что?!
От одной этой мысли его захлестнула с головой такая паника, что разом заставила собраться все силы, которые были. Глаза распахнулись от одного только ужаса и уставились в потолок.
Он часто задышал. Понял, что это тоже больно. Проморгался, заставляя себя снова и снова поднимать веки. Сощурился, увидев силуэт в белесом сумраке.
- Ты еще жив?! – вскричал его убийца. Годрик силился разглядеть его, но зрение плохо подчинялось ему даже на одном упрямстве.
“Давай! Работай! Пожалуйста!..” – хотелось орать и плакать от страха потерять контроль. Он понимал, что ранен, что тело пытается выиграть себе ресурсы для выздоровления через отдых. Понимал. Но был слишком напуган, чтобы дать себе расслабиться. Он приказывал своему раненому телу работать, как здоровое, гоня от себя мысль о том, что жутко похож сейчас на отца, который приказывал вскапывать чуть ли не каменный грунт. Эта мысль только заставляла злиться, ведь он не похож на отца, просто тот сделал это с ним.
Насколько он мог понять и вспомнить, вокруг был подвал, точнее погреб. Его голова упиралось во что-то твердое, возможно, стену. Рядом высились бочки, они же рядами закрывали обзор. Только что здесь было холодно, но Годрик этого уже не чувствовал. Только тонкий лунный свет робко проникал сюда через далекое маленькое окошко. И даже этот свет прорезал силуэт колдуна-скомороха.
- Ты все еще жив?! – он снова это прокричал, или у него в ушах двоится? Гриффиндор попытался опереться о пол рукой и приподнять себя, чтобы полусесть, но только успел зажать зубами еще один крик, потому что теперь он знал – рядом человек, значит кричать нельзя. Рыцари же не кричат, да?
“Что ж, – подумал он, осторожно выдыхая, – есть один абсолютный плюс. Я ранен за короля. Я спас ему жизнь. Я молодец...” Только мысли эти мало успокаивали боль, сжигающую грудь. Он снова тяжело поднял взгляд на странного человека, который что-то в бешенстве шипел сам себе.
- ...разрушил весь план, теперь я не могу покинуть чертов город, потому что чертовы ворота закрыты, потому что чертов Круэль!
- Почему ты... – Годрик так изумился, услышав свой хриплый протяжный голос, что даже закашлялся. – Почему просто...не перенесешься...как...во дворец?
Проталкивать слова было жутко тяжело, но он упрямо делал это, причем если бы сейчас рядом был кто-то, кому есть до этого дело, этот кто-то сказал бы ему, что лицо у него при этом было такое, будто ничего нет тяжелого в произнесении слов раненым.
Колдун, однако, впечатлен не был. Он возвел глаза к потолку и шлепнул ладони друг о друга, будто в сотый раз оглашая ему, что солнце встает на востоке.
- Действительно! Почему это! Ну, может, потому, что это сложнейшие древние чары, которые изучаются долго и отнимают очень много сил? Из чего следует, что я не могу просто перенестись на такое большое расстояние, я и этот прыжок рассчитывал две недели, даже думал, он сегодня не удастся, а он удался, но вместо Пендрагона мне попался ты!
Годрик растянул губы в улыбке, едва видя, к кому обращается.
- Ты разочарован?.. Прости... Я понимаю...я не Его Величество... Но я тоже...хороший собеседник...к тому же...красивый.
- Ты издеваешься надо мной? – снова закипая злостью, прошипел скоморох.
“Не доводи его!” – сказал Годрику внутренний голос, подозрительно напоминающий голос Сэла. Тот же голос спокойно и ясно сказал ему, что он умирает. Что рана в грудь нешуточная, что он уже достаточно истек кровью, что, вероятно, здесь и закончится его подвиг во имя Камелота. И что завтра король будет толкать за Круглым Столом скорбную речь о молодом парне, который погиб, едва став рыцарем, спасая его. Мерлин скажет, что у этого парня была мать, и ей пошлют письмо, которое сломает ее окончательно. А Слизерин... Слизерин оставит своих перепелов и уйдет, куда глаза глядят, в какую-нибудь глушь, потому что потеряет последнего близкого человека.
Он откашлялся.
- Что ты,...я тебе...сочувствую...
Тут скоморох не выдержал и, выдернув из рюшек своего шутовского наряда нож, вторично замахнулся на нарушителя своей тонкой душевной организации.
