Вой собак усилился, и перед супругами замаячили три силуэта. Вне себя от страха, Гарольд и Мэри-Роуз подошли ближе. Все поглотила тьма, когда они увидели, что в дрожащих руках Амака покоится бледное безжизненное тело Киримы.
Гарольда и Мэри-Роуз накрыла волна невыносимой боли. До них едва доносились жалобное завывание собак и рев ветра. Гарольд слышал лишь крики отчаяния и рыдания Аги, плач Мэри-Роуз и свой собственный. Он весь будто пропитался тяжелой влагой – такой же, что захлестнула его много лет назад. Влага добралась до самых глубин его существа, обратив в гнилой прах все мысли, опутав его липкой прогорклой паутиной; холод, ветер и снег меркли перед этой мукой, намного более реальной и страшной. Гарольд вспомнил, как он тонул, вспомнил грохот волн, рвущих его беззащитное тело, и накрывшую все глухую тьму. Он рухнул на колени в снег, и слезы застывали ледяными бороздками у него на щеках. Голыми руками он вновь ощутил шершавую палубу рыбацкого суденышка, вытащившего его из моря, вновь бился в крепких руках моряков, не дававших ему опять прыгнуть в воду на поиски сына. На этот раз его удерживала Мэри-Роуз. Однако крики и рыдания Гарольда и Мэри-Роуз были лишь бледным эхом безутешного горя Аги и всей ее семьи – тем эхом, которое раз за разом возвращалось на протяжении тридцати пяти лет и разъедало их души так же, как волны подтачивали утес Смерти. Раз за разом, волна за волной, приступ за приступом. Иногда они набегали кротко и ласково и вскоре забывались, а порой накатывали с такой же звериной яростью, как и в ту бурную ночь.
Гарольд поднял глаза и сквозь пелену слез заметил маленькую голую ручку Киримы. Отец бережно держал девочку и укачивал, как раненого птенца. Амак баюкал ее снова и снова, снова и снова, снова и снова, как мягкий шорох волн, как маятник часов, который не может остановиться… Он смотрел на спокойное лицо дочери потерянным взглядом, словно ее опущенные веки говорили лишь о том, что она крепко заснула в его любящих объятиях. Ведь правда же, да? Она только спит? Но Гарольд знал, что это не так. Ага дрожащими руками нежно поглаживала безжизненное и одновременно безмятежное лицо девочки. Снег и иней покрывали ее черные, спутанные ветром волосы и ее голые руки, будто морозу было не под силу проникнуть сквозь тонкую кожу. Ничто не защищало ее, ничто не приносило облегчения от этого жуткого холода. Рыдания Аги превратились в шепот, она тихо говорила что-то на ухо дочке, словно пытаясь разбудить ее, и делала это так нежно, как может только мать. И тогда Гарольд, поддавшись порыву, взял в свои руки ладошку Киримы. На этот раз он ее не выпустит, несмотря на кожу, пронизанную холодом куда более страшным и лютым, чем бушующие вокруг снег и ветер. Но горе Гарольда было лишь отголоском, отражением боли остальных членов семьи. Он вновь посмотрел на Кириму, лежащую на руках отца; мать продолжала целовать и шептать ласковые слова ей на ушко, а по щекам брата текли и тут же замерзали слезы.
Непослушными пальцами Гарольд расстегнул шубу, снял ее и, даже не пытаясь сдержать дрожь, бережно накинул на обнаженные плечи Аги.
Погребальный обряд длился несколько дней; рыдания сменялись песнопениями, затем наступало долгое безмолвие. Поход на север был отложен. Все это время ни на минуту не прекращалась метель. Снег казался более тяжелым, чем обычно; он падал вертикально, и даже ветру было не под силу это изменить.
Крохотное тело Киримы обернули шкурой карибу, которую Ага с любовью украсила цветной вышивкой, и водрузили на нарты. Амак сел рядом, и в полной тишине сани заскользили вниз по склону; остальные обитатели лагеря вереницей потянулись следом. Вскоре поселение скрылось из виду.
Амак с сыном лопатами начали копать могилу в девственно-чистом снегу и остановились лишь тогда, когда металл звякнул о сапфировый лед припая. Затем Амак бережно снял с саней завернутое в шкуры тело дочери. Ага и Уклук подошли к нему и протянули руки, чтобы помочь держать Кириму. Гарольд и Мэри-Роуз отступили назад к толпе соседей, чтобы не мешать их горю, но Амак, бросив на них пристальный взор, жестом подозвал подойти ближе. Мэри-Роуз заметила, как Гарольд смотрит на нее в поисках поддержки, но отвела глаза. Она знала, что, встретившись взглядом с мужем, уже не сможет сдержать рыданий, которые ей с таким трудом удавалось подавлять. Никто из семьи и никто из соседей не плакал, и ей не хотелось быть первой. Супруги медленно сделали шаг вперед и встали рядом с семьей Киримы. Остальные жители лагеря смотрели им в спину, но Грейпсы этого не замечали.