Мэри-Роуз с трудом удержала готовый вырваться наружу всхлип; ей хотелось закричать, разразиться плачем, убежать подальше, но нужно было проявить стойкость. Она не должна была давать воли чувствам. Пришлось подойти и положить руки рядом с руками Гарольда, Амака, Аги и Уклука на темную оленью шкуру, под которой покоилось безжизненное тело девочки. Мэри-Роуз ощутила под пальцами невесомый сверток и заставила себя представить, что внутри него нет ничего, кроме одеял, а в толпе наблюдающих за ними людей вдруг мелькнет любопытное улыбающееся личико Киримы. Но нет, ее уже никогда не будет рядом. Никогда больше МэриРоуз не доведется услышать ее звонкий голосок, когда малышка приходила будить их по утрам, не доведется смеяться над ошарашенным выражением ее лица, как тогда, когда ей рассказали, какого цвета гортензии… Не доведется наблюдать, как она возится в снегу с Нат-тиком, не доведется ловить ее зачарованный взгляд, который пробуждал столько воспоминаний… МэриРоуз содрогнулась от боли, голова закружилась, грудь ее сдавило тисками, почти невозможно было дышать. Казалась невыносимой сама мысль, что эти блестящие глаза, каждый миг готовые вобрать в себя весь окружающий мир, сейчас закрыты черным мехом и обречены вечно созерцать лишь беспросветную темноту. МэриРоуз охватила ярость; в тот миг она всей душой ненавидела жизнь. Вопросы, мучившие ее столько лет, вновь всплыли на поверхность, подобно обломкам былого кораблекрушения, погребенным под темным слоем воды и вязких водорослей. Как случилось, что такая старуха, как она сама, – бессильная, печальная и сломленная – продолжает существовать, а эта маленькая девочка – хрупкая и полная надежд – уже не сможет вырасти, делать ошибки и падать, вновь подниматься, учиться, взрослеть, влюбляться, осуществлять свои мечты, иными словами, просто жить? Мэри-Роуз ощутила такую же реальную боль, как боль от потери сына в ту бурную ночь, боль от понимания, что он никогда больше не откроет глаза… Ее руки непроизвольно затряслись, словно сверток весил многие тонны и его было не удержать. А может, она пыталась изо всех сил удержать Дилана? И Мэри-Роуз рухнула на снег. Но в этот самый миг все встали на колени, чтобы опустить маленький сверток в могилу, и никто не обратил на Мэри-Роуз внимания.
Гарольд помог жене подняться, и Мэри-Роуз подставила лицо холодному ветру, чтобы он осушил все-таки прорвавшиеся наружу слезы. Амак подошел к Грейпсам и протянул лопату. Гарольда при виде этого небольшого железного заступа охватила паника, но в глазах убитого горем отца стояло лишь отражение его собственного горя, и он без колебаний взялся за рукоять. Чувствуя на себе внимательные взгляды жителей, Гарольд воткнул лопату в нетронутый снег. Казалось, этот снежный ком весит намного больше, чем должен. Грейпс на миг задержал лопату над глубокой ямой, не решаясь сбросить снег вниз. В этой яме покоилось то, что сам он не осмеливался похоронить. Амак подошел ближе, бросив на друга скорбный взгляд. Гарольд ощутил свою вину: разве не ему следовало сейчас утешать этого человека?
Амак положил свою руку рядом с рукой Гарольда и кивнул. И тогда, наконец, Грейпс повернул лопату, и комья снега, впитавшего в себя тяжкое бремя прошлого, опустились на сверток. Гарольд знал, что в эту минуту он хоронит в сапфирово-синей могиле не только Кириму, но и своего сына, чье тело ему так и не довелось предать земле.
Гарольд и Мэри-Роуз проследовали за процессией до шатра Амака и Аги. Вокруг умирающего пламени костра в центре помещения собралось все население лагеря. Несмотря на такое количество народа, в шатре было холодно, но никто не взял на себя труд подкинуть дров в очаг или поворошить угли железной кочергой. Грейпсы уселись рядом со старухой, которую всего лишь пару раз видели в поселке. Ее темная кожа сливалась с пеплом костра; морщины так сильно избороздили лицо, что непонятно было, где прячутся глаза. Сгорбленная, как коряга, она съежилась под горой шалей и накидок; ее отрешенный взгляд был обращен на огонь, и казалось, что она никого вокруг не замечает.