Почти перед самым входом в чум Гарольд замедлил шаг, а потом и вовсе остановился. Солнце успело скрыться за плотными тучами, сулящими новый снегопад, но слабый отблеск заката еще позволял отчетливо рассмотреть окружающий пейзаж. Туман на горизонте рассеялся, подхваченный ветром, который задувал с нарастающей силой. Мэри-Роуз крепко сжала руку Гарольда и положила голову ему на плечо, ощущая тепло его тела сквозь толстый мех шубы.
Перед ними простиралось бескрайнее море льдин и торосов, громоздящихся на краю припая. В конце концов, настало время покинуть этот укромный уголок. Гарольд сильнее сжал руку жены, наблюдая за медленным безостановочным ходом льдин, торжественно плывущих в неведомое море. Но в действительности супруги Грейпс смотрели не на мерзлый простор и не на море, а на далекую точку – она появилась из тумана и теперь находилась прямо на границе прихотливо изрезанной линии берегового льда. Точка была желтоватого цвета – такая бледная, что почти сливалась с окружающей белизной. Это из ледяной мглы показался их дом, бросивший якорь среди миллионов тонн снега и льда; перед ним открывалась целая бескрайняя вселенная возможностей, о которых буквально через пару дней супругам предстояло забыть навсегда. Гарольд и Мэри-Роуз обнялись; последние лучи заката постепенно угасали, укутывая желтый контур темной пеленой ночи, и стало ясно, что пришла пора прощаться с домом и со всем тем, что он для них значил. Супруги вспомнили тот день, когда переехали в новое жилище, вновь услышали эхо своих шагов в пустых комнатах. Ими овладела странная печаль, подобная той, которая опускалась на них всякий раз, когда они узнавали части корабля в деталях прекрасного домика на вершине утеса. Порыв ветра ударил им в лицо, и Гарольд понял, что, как ни прискорбно, эта постройка – уже не дом, а просто мертвая скорлупка, промерзшая, пустая. И скорее всего, долго она не протянет. Его мысленному взору представилось, как береговой окаменелый лед гигантским кулаком медленно сжимает каркас, сминая его неторопливо и бесстрастно. Он словно видел, как под чудовищным давлением со стоном рушится скала, разваливаясь на хрупкие, как куски сахара, обломки; как под весом снега трещат и проваливаются доски, будто хворостинки; и как рано или поздно все превращается в пыль – ветром ее унесет в море, и она поплывет, как корабль, которым была когда-то…
В то утро Гарольд и Мэри-Роуз в первый раз за все это время проснулись не от веселого голоса Киримы, звенящего у входа в чум. В темноте Гарольд нашарил спички и зажег свечу. Ее слабый апельсиновый свет лишь подчеркнул усталый, заспанный вид супругов: прошлой ночью они почти не сомкнули глаз из-за настойчивых порывов ветра, сотрясавших меховые стены чума. Потягиваясь, они бесшумно, чтобы не разбудить тюленя, оделись. Когда Гарольд приоткрыл полог, в помещение с жалобным воем ворвался ледяной воздух, одним дуновением загасив свечу. По телу Мэри-Роуз, еще не отошедшему ото сна, побежали зябкие мурашки.
Супруги выбрались из чума и машинально посмотрели в ту сторону, где в последний раз видели свой дом, но сильная метель скрывала всю линию берегового льда непроницаемой белой завесой. Они медленно зашагали по толстому слою свежевыпавшего снега, слегка пригибаясь, чтобы защитить лица от колких ледяных кристаллов. Странно было идти в полном молчании, без звонкого голоска Киримы, без ее бесконечных вопросов о том, какую рыбу они ели, или о том, какой формы были их жилища. Гарольда и Мэри-Роуз охватила печаль при мысли, что уже совсем скоро они попрощаются с девочкой навсегда, что никогда больше не увидят ее любопытных живых глаз, не услышат ее беззаботного смеха. Через несколько дней настанет конец их странствиям по бескрайней белой равнине, конец морозу, от которого стынут лицо и уши; но вместе с тем они больше не смогут наслаждаться общением с этими чудесными людьми, уютным теплом их чумов, вкусом их странных блюд и звуками их непонятного языка.