– Так ты серьезно? Мы действительно сможем уехать отсюда?
– Ну, работы предстоит немало, но мы ведь вроде как не торопимся… – Он ласково погладил живот Мэри-Роуз.
Она взглянула вниз, на округлую выпуклость, оттягивающую зеленое платье. Дрожащими руками МэриРоуз коснулась живота и пальцев Гарольда и в этот миг ощутила слабый толчок. Она подняла глаза и обнаружила, что освещение вокруг изменилось. Рядом с ней уже не было ни Гарольда, ни старой верфи; она стояла перед дверью, в несколько слоев выкрашенной белой краской. Открыв дверь, Мэри-Роуз шагнула в комнату, освещенную волшебным желтоватым сиянием.
– Мама, не шуми, – прошептал голос из другого конца комнаты.
Мэри-Роуз приблизилась к ребенку, чей силуэт вырисовывался на фоне окна, и почувствовала, как теплой летней ночью в комнату проникает мягкий морской бриз и аромат малиновых и лиловых гортензий, которые она только вчера посадила в висячие кашпо.
Подойдя к малышу, Мэри-Роуз поцеловала его в лоб. Он обнял ее, не сводя глаз с мохнатых помпонов гортензий – на них беспокойно, раскаленными угольками, суетилась дюжина светлячков.
– Я понял, что они любят… – прошептал мальчик.
Мэри-Роуз непонимающе смотрела на него.
– Что любят?
– Цветы… – ответил сын с таким видом, будто делился страшной тайной. – Раньше, когда я их отпускал, они сразу же разбегались, но теперь, когда ты посадила гортензии, они остаются с нами на всю ночь.
Мэри-Роуз улыбнулась, отметив в сынишке ту же бесхитростную любознательность, что всегда светилась в глазах Гарольда. Она присела на край кровати и показала мальчику стеклянную банку, которую держала в руках.
– Как раз сегодня утром папа доел виноградное варенье, – промолвила она, протягивая сыну банку, – и я подумала, что это может тебе пригодиться, чтобы наловить еще больше светлячков.
Малыш удивился, быстренько пристроился рядышком и протянул руки к банке так осторожно, будто держал хрупкое сокровище.
– Сюда поместится в два раза больше, чем влезало в старую, – объявил он, поднимая сосуд над головой. – Мама, я завтра вечером буду помогать папе в доке и наберу их целую кучу! И когда мы поплывем в путешествие, они будут светить нам даже в самую темную ночь!
Невозможно было не улыбнуться при виде радости, озарившей личико сына. Мальчик аккуратно поставил банку на тумбочку, обхватил мать за шею и наградил ее множеством поцелуев.
– Сынок, это всего лишь пустая банка из-под варенья, – со смехом воскликнула Мэри-Роуз.
Малыш перестал целовать ее, вздохнул и произнес:
– Я люблю тебя, мамочка.
Мэри-Роуз обняла его; кончики его каштановых вихров щекотали ей лицо. В тот миг она ощутила такое всепоглощающее счастье, что захотела, чтобы оно длилось вечно.
– И я тебя люблю, Дилан.
И тогда Мэри-Роуз закрыла глаза и сильнее обняла сына, но вместо тела мальчика ощутила пустоту. Пустоту запредельную и иррациональную.
На ее лицо падали пахнущие солью холодные капли дождя. Толпа людей не сводила с нее глаз. Соседи проходили мимо, а она их не узнавала. Мэри-Роуз машинально отмечала лишь сочувственные взгляды и черноту траурных одежд, пока те спускались по каменистому склону среди засохших виноградных лоз к деревне. Это были похороны Дилана. Церемония без тела, без прощания. Наконец, Мэри-Роуз осталась одна, по крайней мере ей так казалось, но тут она заметила Гарольда. Она прошла мимо мужа, не глядя в его сторону, и остановилась на краю голого скалистого обрыва. Перед ней расстилалось море, но не было в нем и следа той синевы, которая сияла в глазах сына. Мэри-Роуз знала, что Дилан покоится где-то там, на дне этой гигантской пропасти. Слезы потекли ручьем, обжигая глаза. Мэри-Роуз почувствовала, что Гарольд нежно взял ее за руку, но эта ласка не принесла утешения; Мэри-Роуз вздрогнула, как от пронзительной боли, и рывком высвободила руку. Ее охватило отвращение; было невыносимо видеть мужа так близко.
– Мы не должны падать духом, – прозвучали слова Гарольда.
Мэри-Роуз резко повернулась к нему, глаза ее покраснели от слез. Ее слепила такая же ярость, с какой волны денно и нощно набрасывались на остров, исподволь разрушая его.
– Он никогда не вернется! – выкрикнула она, надсаживая горло. – Понимаешь, никогда!
Эхо ее голоса острыми лезвиями отскакивало от стен ущелья; Мэри-Роуз растворилась в рыдании. Гарольд попытался обнять жену, но она оттолкнула его с такой силой, что он упал навзничь на глинистую землю, поломав кусты.
– И это ты виноват! Ты!
Мэри-Роуз побежала вниз по склону, не разбирая дороги, стараясь спастись от горя и эха пропитанных ядом слов, но они стаей голодных волков неотрывно преследовали ее. Капли дождя высохли на ее коже, и она почувствовала, что ярость укрылась в каком-то недосягаемо глубоком уголке ее существа и дает о себе знать только резким запахом перекопанной земли. Открыв глаза, она увидела перед собой десятки разросшихся кустов ярко-малиновых и лиловых гортензий, окружавших большой некрашеный деревянный дом.
– Тебе какой цвет больше нравится? – прозвучал голос за спиной.