Амак и Гарольд достали из сумок удочки. Они казались игрушечными, и Гарольду сразу вспомнилась крохотная удочка, выпавшая из корзинки Киримы в первый день их знакомства. Усевшись на пластиковые ведра у проруби, рыбаки надели на крючки куски липкой наживки, сделанной из китового жира; Амак вез ее завернутой в тряпку. Наконец, они опустили леску в воду.
Медленно тянулись часы, казавшиеся еще более долгими из-за сильного ветра, – тот задувал без передышки, немилосердно пытаясь прогнать рыбаков; они лишь следили за тем, чтобы держать удочки ровно. Вода в проруби была такой темной, что Гарольд, как ни старался, не мог разглядеть наживку ни на одной из двух удочек. Это была мрачная неведомая бездна, колодец, способный поглотить любое живое существо. Мысли Гарольда вновь обратились к Кириме. Его взору представилось, как она сидит на одном из этих пластиковых ведер и своими живыми глазами высматривает какую-нибудь чрезмерно доверчивую рыбешку, готовую клюнуть на пляшущий крючок. Гарольду вспомнился тот день, когда он впервые взял с собой на рыбалку Дилана. Тогда сынишке было чуть больше пяти лет. Гарольд не удержался от улыбки: мальчик едва мог высидеть пару минут с маленькой удочкой, которую сделал для него отец, так что ему пришлось ограничиться тем, чтобы просто смотреть, как ловит Гарольд. В памяти всплыло, как крепко он держался ручками за борт лодки и как пристально смотрел на воду огромными глазами, – казалось, в них плещется целое море, – в надежде увидеть хоть мельком какое-нибудь подводное чудище…
Удочка в руках Гарольда дернулась. Он заглянул в прорубь, чтобы посмотреть на рыбу, которая села на крючок, но ничего не заметил; это был всего лишь порыв ветра. Ведро под ним задрожало – а может, дрожал он сам? Ему вспомнилась метель, сотрясавшая лагерь в тот день, когда не стало Киримы, и он представил, с какой ураганной силой мог дуть ветер на этой бесприютной равнине, где негде укрыться… Гарольд так и не узнал, как погибла девочка, и не осмелился задать этот вопрос Амаку. Сам он очень страдал от чужого любопытства, когда весь городок наперебой выспрашивал у него подробности, а его ответы лишь усугубляли чувство вины и ненависть к себе. И тут Амак заговорил сам:
– Я не успел спасти ее, понимаешь? – Казалось, он полностью поглощен движением удочки. – Она всю дорогу просила, чтобы ей дали самой сделать прорубь, дескать, она уже большая. Я смеялся и отговаривался тем, что у нее еще недостаточно сильные руки, чтобы рубить лед.
На губах Гарольда заиграла слабая улыбка – он вспомнил, как у Киримы рассыпались ящики с рыбой, когда она не захотела отставать от отца и брата.
– Мы оставили нарты и распрягли собак, – продолжал Амак. – Поднялся сильный ветер, так что мы заторопились: надо было быстрее выгружать все с нарт, чтобы успеть поймать хоть что-то. Дойдя до этого места, я сообразил, что забыл в нартах приманку, и попросил Уклука пойти со мной поискать ее. Когда мы уже готовы были возвращаться, раздался собачий лай. Мы рванулись бежать, но Киримы уже не было. Вместо нее зияла огромная полынья, прямо на этом месте, – он указал на прорубь, где они удили. – Льдина проломилась под ее ногами, и среди кусков льда я увидел ее тело, все еще с топором в руке. Не раздумывая я прыгнул следом, но было поздно. Когда я достал ее, сердце уже не билось. Она умерла.
На грудь Гарольда навалилась тяжесть; он даже подумать не успел, как с его губ слетели слова, будто сами собой вырвавшиеся на волю.
– Я тоже потерял сына, – прошептал он.
Амак вздрогнул. Подняв глаза от проруби, он пристально посмотрел на Гарольда. Грейпс заметил, что узкие глаза друга отливают красным, наполняясь слезами, – такого прежде никто не видел. Гарольд стал проклинать себя за глупость. Как он мог позволить себе произнести эти слова?
– Мне не следовало этого говорить, – пробормотал Грейпс, снова глядя в прорубь.
– Как это случилось? – хрипло спросил Амак.
Гарольд тяжело вздохнул, не отваживаясь посмотреть ему в глаза. Его взгляд был устремлен в темную бездну, где терялась леска.
– Это было так давно… – выдавил Грейпс, судорожно сжимая удочку. – Но не было ни минуты, когда бы я не вспоминал тот кошмар, словно это было вчера.
Вновь и вновь я чувствую удар волны в борт судна, холод воды и, прежде всего, невыносимый мрак кругом, когда я вынырнул на поверхность. Виновато не море, а моя наивная привычка недооценивать его мощь, моя глупая убежденность, что рядом со мной моему сыну ничего не грозит… Это моя вина, что той ночью Дилан погиб. И я день за днем не устаю мучить себя мыслями о том, чтó я потерял. Он так и не смог увидеть готовый корабль, который мы строили вместе, не смог отправиться в путешествие, о котором столько мечтал.
– Ну а вы? Вы плавали на этом корабле?
Гарольд растерянно посмотрел на Амака.
– Мы не поплыли без него, – пробормотал он.
Амак легонько нахмурился, прищурив и без того узкие глаза.