Гестаповец подошел ко мне и, присев на корточки, тихо заговорил:
Тебя зафтра стреляй, ферштейн?.. Капут, понималь?
Ну и пускай!,. А тебе-то что?
- Ш-ш-щ… Я твой друк, ферштейн? Мы будем бежаль! Лес! Партизан! Ферштейн?.. Гут?
Я молчал, ничего не понимая, смотрел на него.
- Не понималь?..- В его голосе слышались нотки обиды» - Русски Ленин - коммунист, дейч Тельман - коммунист… Ти, я - друк, ферштейн?.. Коммунист…
Я сделал вид, что ничего не понял. Он что-то прошептал по-немецки и тихо начал насвистывать «Интернационал». Потом при красном свете карманного фонаря он заглянул в словарик.
- Одежда - фашист, сердце - коммунист, ферштейн?..- сказал он, тыча себя в грудь пальцем.- Мы будем бежать в лес!.. Партизан!.. Понималь? - И, вытащив из кармана пистолет, протянул мне.
Не знаю почему, но я, несмотря на столько провокаций, поверил этому гестаповцу и, не раздумывая, пошел за ним.
У выхода он сделал мне предупредительный знак рукой - поблизости был часовой в будке. Я остановился, потом свернул за угол и припал к стенке. Еще одной преградой был для нас забор. Обойти его было невозможно, и мы начали перелезать. Но вдруг часовой, почувствовав, наверное, что-то недоброе, выскочил во двор и не своим голосом закричал:
- Halt! Halt!
Всполошилась вся охрана. Словно дождь, посыпались пули. Освободитель, отстреливаясь, помог мне скорее взобраться на забор и стал влезать сам. Но вдруг он как-то странно сгорбился и медленно сполз на землю. Я уже был на другой стороне и, прижавшись к щели, испуганно спросил:
- Что с вами?!
- Verwundet… ранен… Schlup… конец… Lebe woh!… Lebe woh!. Прощай, друк…- хрипло проговорил он и, приложив себе ко лбу дуло пистолета, выстрелил.
- А-а-а! - с ужасом крикнул я и бросился бежать.
Солнце уже заходило. Лучи его золотили верхушки деревьев, зеркалами светились окна сельских хаток. Легкий дымок, который прямо поднимался из труб, казался розовым. Где-то
высоко в голубом небе заканчивал свою монотонную песню жаворонок.
Тропинка, по которой я шел, обогнув маленькую речку с густо поросшими осокой берегами, привела меня в село Пугачевку. Прислушиваясь к разговорам в других селах, я узнал, что тут очень часто бывают партизаны. От десятидневных поисков и голода я совсем обессилел, едва волочил ноги. Тяжело было… очень тяжело, но все-таки это была свобода! Из какой-то хаты доносился приятный запах жареного лука. Во рту стало влажно, и как-то неприятно заныло в желудке. Захотелось зайти в какой-нибудь двор и попросить поесть, но мысль о партизанах была куда более сильной и безотлагательной и подгоняла меня вперед.
В селе я не нашел партизан. Раздосадованный, доплелся я до ближайшей мельницы, что стояла за околицей села, и скорее упал, чем сел подле ее стены. «Что делать? Куда идти? Где искать их?..» Тоска и отчаяние охватили меня… Не хотелось жить, тревожные мысли не давали покоя. Рукой машинально ухватил кусок глины, лежавший возле меня, и на стене со злостью написал: «Смерть Гитлеру-фюреру!»
- Ты что это тут пишешь? - внезапно услышал я чей-то голос и, оглянувшись, увидел высокого полицейского.
От неожиданности я вздрогнул и, сразу опомнившись, бросился бежать.
- Стой! Стой! - крикнул полицейский, догоняя меня. При мысли, что опять смогу попасться, подкашивались ноги.
Пустой желудок и многодневная ходьба давали себя знать, «Не догонит - пристрелит. Пытки перенес, из гестапо убежал, а тут пропаду… Ой, как по-дурацки все сложилось!» И в то же мгновение, споткнувшись, упал.
- Зачем было убегать?-сказал полицейский, приподнимая меня.- Знал ведь, что догоню. Пристрелю за это! - и полез в карман.
Не найдя ничего, он недовольно поморщил нос и полез в другой карман.
- Патрон… куда же я его дел?..
«Дурной какой-то,- подумал я,- или неопытный еще». Но вот лицо его посветлело.
«Нашел!..» - со страхом промелькнуло у меня в голове.
- Ну,- как-то таинственно проговорил он,- прощайся с жизнью!..- И сразу перед моим носом завертелась… конфетка в прозрачной обертке.- Что, малыш, испугался? На, бери, не
бойся, мы партизаны,- и, взяв меня за руку, повел к мельнице,- Ты повсюду так пишешь? - показал он на стенку. Я молчал.
- Смотри, герой, а то фашисты за такие вещи не помилуют: хату сожгут, родных расстреляют.
- А их и так нет…
- Сирота?
- Я кивнул головой.
- А у кого ты живешь?
- Ни у кого…
- Это как? У тебя совсем никого нет?
- Нет…
- Тогда поедем с нами.
- Я недоверчиво посмотрел на него, переминаясь с ноги на ногу.
- Поедем?
- Поедем!
На подводы, которые подъехали к мельнице, вооруженные люди спешно начали грузить мешки с мукой.
- Веселее, веселее, хлопцы! Спешите! - сказал «полицейский», когда мы подошли поближе.
- Не хватает мешков, товарищ старшина,- ответил кто-то из ребят.
Старшина на минуту задумался.
- Та-ак… Пойдем, сынок, со мной… Тебя как зовут?
- Петя… Петро.
- А меня Степан Ефимович.
Пройдя немного по селу, мы свернули в небольшую хатенку.
Навстречу нам вышла уже немолодая женщина.
- Григорьевна,- обратился к ней старшина,- выручай, мешков не хватает.
- Сейчас пошлю детей по соседям, а вы пока заходите, пожалуйста, в хату, немного перекусите.
