Чего они так расшумелись? Что за праздник удумали отмечать в подобное время? Нет, Персаль слышал, что в общине намерены заключить любовный союз сразу три пары. Но это будет дня через четыре. А сейчас-то что за необходимость?
Мужчина сунул ноги в старые, изношенные ботинки, поднялся. Сердито толкнул дверь и вышел на улицу, мгновенно выгоняя следом остатки накопленного в помещении тепла. Зябко передернул плечами, осмотрелся вокруг.
На фоне звездного неба, делившего горизонт с полем и огородами, виднелись черные коробки домов односельчан.
Едва различимый столб серого дыма на глазах раскрасился огненным сполохом. Донесся треск, в небо взметнулось открытое пламя, и он услышал полный ужаса визг.
Это не праздник. Это беда!
Персаль сорвался с места, бросаясь на помощь. Божья борода! Как же так?
А в памяти уже всплывали недавние события, когда он разозлился на всех до невозможности.
Дней пять назад, ближе к полудню, не иначе как сама Бездна принесла на их головы серых торговцев. Собравшиеся вокруг двух подвод крестьяне, прознав от купцов о выгодном обмене, позвали старейшину поселения. Удача, да и только! Более десятка мешков муки, и почти даром. Прибывший по зову Рунап, выслушав предложение, конечно же, согласился. Все были согласны, кроме него, Персаля, смотревшего на ратусов с нескрываемой ненавистью.
– Да ты что, Рунап?! Совсем ополоумел?! С каких это пор ты заключаешь обмен с врагами?
– Да не враги они нам более, – старший миролюбиво махнул рукой. – Наша же взяла. А сунутся еще раз с оружием, так вновь получат. Нам-то с этого обмена лишь выгода сплошная.
– А это тогда на что? – Персаль показал в сторону засеянного поля. – Зря, что ли, на своей земле спину гнем?
– Так и будем гнуть дальше. К зиме получим свое. А избыток в хозяйстве не пропадет. Его ж сразу в дело пустить можно. Кто ж от свежего хлеба откажется?
В итоге все согласились. Даже дед Осгод, второй из выживших жителей той, старой деревни.
Персаль хотел сказать, что вместо обмена надо бы встретить эту серую гниль топорами да вилами. Что врагами они были и будут до конца жизни. Что и Рунап, и все остальные либо слишком рано забыли то зло, что принесли с собой ратусы, либо просто не видели его так, как пришлые. Хотел сказать, что если бы каждый потерял в той войне любимого человека, то сейчас по-другому смотрел бы на этих выродков Бездны.
Хотел, но не сказал. Махнул рукой только, развернулся и ушел, дав себе зарок ни с кем более в разговор не вступать.
А ведь еще день назад думал, не перебраться ли жить поближе. Нет уж! Так и останется на отшибе. В Бездну вас, соседушки!
К нему, конечно, приходили. Звали забрать свою часть муки, которую сообща было решено разделить между домами, да только Персаль послал их всех.
И вот теперь, забыв обо всем, он несется напрямик через поле…
В разгорающемся свете пожара на глаза попалась маленькая фигурка мальчишки. Тот бежал со всех ног прочь от деревни навстречу Персалю. Должно быть, заметил его первым. Крупная серая тень, возникшая сбоку, пронеслась наперерез ребенку. Сшибла его с ног и, проскочив еще несколько метров, развернулась. Бросилась на оглушенного ударом мальчишку. Матерый, откормленный гип, домашний зверь, подготавливаемый к осеннему убою, вцепился зубами в бок ребенка. Рванул его на себя, стараясь укрыть добычу от своего сородича. Не удалось: толстая самка, подскочив сбоку, вцепилась в голову ребенка. Рванула на себя.
Вжавшись в землю, онемевший от ужаса Персаль смотрел на эту не укладывающуюся в сознании картину. Чтоб домашние гипы вот так нападали на человека?!
Самец поднял окровавленную морду, повернул маленькие, заплывшие жиром глаза в сторону Персаля. Громко вдохнул плоским носом воздух.
Мужчина замер.
Что бы ни почувствовал или ни услышал сейчас гип, это привлекло и внимание самки. Та, оставив попытки разгрызть детский череп, сделала вперед несколько шагов. Замерла, уставившись в сторону Персаля, с ужасом смотрящего на то, как спустя мгновение две здоровенных туши, дико взвыв, бросились прямо на него.
***
– Что он сказал? – в сиплом голосе Эрмитты звучали слезы.
– Сказал, что твой нерв умер и что Калантор тут бессилен.
Девушка опустила голову в подставленные ладони:
– Это нечестно. Нечестно! Почему я?!
– Ой, да кого вы слушаете-то? – старуха, назвавшаяся Тонаргой, усмехнулась и положила морщинистую ладонь на плечо Эрмитте. Та, оторвав от ладоней заплаканное лицо, с удивлением уставилась на нее. – Вы тут люди чужие, всего знать не можете. Но, детка, этот старый дуралей Адои и молодой Тураллан вовсе не являлись для тебя единственным спасением.
– Поясните.