Огонь сильнее мрака полностью

Джон устроился поудобней. Внутри кэба пахло старой кожей, пылью и дегтем. Занавески были серыми, как солдатские портянки. Репейник задернул окошко, не забыв оставить щелочку для наблюдения. Подъезд дома с химерами был виден как на ладони, фонари лили на мостовую желтый едкий свет, лошадь дремотно фыркала себе под нос. Сверху порой слышался звук откупориваемой бутылки и смачное бульканье. Время от времени хлопала в наблюдаемом подъезде дверь, и Джон щурился, разглядывая того, кто выходил на улицу, но каждый раз это был не Олмонд.

Темнота сгущалась, прохожих становилось все меньше, дверь хлопала реже. Прошло время, и Джон словно закоченел на потертом кожаном сиденье, уставившись в окно и шевеля губами.

Он вспоминал. Бывают воспоминания, похожие на больной зуб. Если такой зуб не трогать, он тихо ждет, зияя дуплом, и напрочь про него забываешь, но стоит неловко двинуть челюстью, как в десну втыкается незримая игла, и тогда уж от боли так просто не избавиться. Вот и с прошлым то же самое. Теперь, ночью, в душном экипаже, от памяти не было покоя. Джон вспоминал; временами морщился и вяло мотал головой, но все равно вспоминал дальше.

«Вы все дураки. Зажравшиеся дураки».

«А я-то думал, ты меня умным считала».

«Все несчастненькие. Все бедненькие. Зачем?»

«Мы не несчастные».

«Еще как. А ведь вас в воду не бросали. Не связывали, не бросали. Знаешь, каково, когда водой дышишь?»

«Джил…»

«Потом-то привыкла. А поначалу надо ее вдохнуть. В грудь набрать. Больно – аж в глазах темно. А уж страшно как, вообще не сказать».

«Джил, послушай…»

«Я долго так жила. Водой дышала, воду пила, водой гадила. А он держал. В голове мутно. Все мысли не свои. Его мысли. Как привыкать начала, так он на берег погнал».

«Я знаю».

«Ничего ты не знаешь. Рыбу целиком жрала, с плавниками. Как зубы появились, легче стало. И тут он велел с берега людей таскать».

«Слушай, успокойся. Да, тебе туго пришлось. А почему ты думаешь, что никому из людей хреново не было? На войне…»

«На войне – что? На войне кто-нибудь глотки рвал врагу?»

«Может, и рвал».

«Сам, зубами? Чтоб кровь в горло хлестала? Он дергается, а ты все равно его рви. Потому что иначе Хозяин саму тебя сожрет. Если пустая вернешься. Блевала от крови-то. Попробуй, попей. А все равно грызла. Потом – тащишь на себе. Ныряешь. И опять воды полная грудь. И знаешь: скоро все по новой».

«Ладно. Иди сюда».

«Не надо. Не сейчас. Ты мне скажи: у вас – ни у кого – такого не было. Почему вы несчастные, а? В тепле живете. Воздухом дышите. Жрете от пуза. И все вам надо чего-то».

«Нам надо больше, чем жрать от пуза и в теплом сортире жопу просиживать. Некоторым, знаешь, больше надо».

«Так придумайте уже что-нибудь. Микстуру какую, чары. Чтобы счастье. Всем».

«Было уже, при богах все счастливые ходили. Пробовали, знаем».

«Нет. При богах – час в неделю счастье только. Больше они не давали. Надо было узнать, как они делали. Чтоб самим. Почему вы у них не узнали?»

«Ха! Почему не узнали. Потому что жить хотелось, понимаешь, вот и не узнавал никто. Хальдер с просителями не церемонилась, в последние годы ей вообще покушения мерещились повсюду. Чуть что – жарила смерчем. Как ты вообще себе это представляешь? „Покой тебе, о Прекрасная, сделай милость, открой-ка тайну, как ты даришь людям блаженство, ах, прошу прощения, я уже обуглился, а так много еще не сказано…“»

«После войны последний бог остался, раненый – кто? Лакурата?»

«Не Лакурата. Она в битве при Гастанге погибла, в финальном сражении. Сейчас, дай вспомнить… Да! Амотуликад был последний, он и ее заборол, и еще пятерых богов. Но протянул недолго, умер от ран».

«Вот надо было брать его, полудохлого! И пытать! Пусть бы за всех ответил. Как они людей счастливыми делали».

«Эка невидаль. На час кого угодно можно счастливым сделать. Хоть на десять часов. Спиртного напейся или опия покури. Вот, к примеру, нинчунцы в Желтом квартале. У них каждую ночь такое счастье».

«Дерьмо это, а не счастье. Сам знаешь. Курильщики живут по сорок лет, не больше. И мозги набекрень. А от пойла вообще кони сдохнуть могут».

«Ладно тебе. Чего взъелась-то?»

«Потому что ненавижу, когда живут хорошо, а выкобениваются».

«Ты про Кайзенов? Не стоило тебе к ним ездить, предлагал же – сам поеду. Вечно у тебя нелады, когда богачей допрашивать надо».

«Кайзены, шмайзены. Таких Кайзенов – целый мир. Вы все на свой лад Кайзены. Все одинаковые. С жиру беситесь».

«Джил, премудрая ты наша. Сама-то – счастливая, а?»

«С вами жить – от вас набираться. Вот и набралась. Тоже уже… Незнамо чего хочу…»

«Чего там – незнамо. Иди сюда».

«Не сейчас, сказала же».

«Слушай, давай начистоту. Я – точно знаю, что мне надо для счастья. Мне надо личный остров, чтобы на нем жить, и чтобы кругом ни души. Все, буду счастлив до конца дней. А что там остальным нужно, мне плевать. У меня со всем миром – перемирие… Каламбур получился, хм».

«А я?»

«Что ты?»

«Я тебе не нужна?»

«Иди сюда».

«Перемирие у него…»

«Как это расстегивается? Крючков каких-то напридумывали».

«Дай я сама…»