Разгоряченный праведным гневом воин чуть ослабил хватку. Воровка воспользовалась мигом слабины, скользнула длинными пальцами за подклад рукава, блеснуло тонкое лезвие. Ремень из сыромятной кожи, подшитый неразрывной бечевой, разрезанный упал, одной половиной зацепившись за стоячий елдак Возгара. Опешив, мужчина позволил девице выскользнуть верткой рыбкой из рук растяпы-рыбака.
— Как?!
Никогда прежде не слыхал наемник, чтобы кто-то нерушимые путы порезать или разорваться умудрялся. А Яра, уже одной ногой стоящая на пороге, лишь усмехнулась:
— Была у тебя одна судьба, лучник Возгар, длинная да надежная, а теперь две стало, покороче. Какую выбрать — не ошибись.
— Зачем приходила и откуда имя мое знаешь? — бросил вслед, рассудив, что нагишом за девкой по двору бегать дело негодное.
— До Эспиль у меня дело, что ты в полюбовницы выбрал. А про имя сам бы знал, коли б не забыл, — рыжая обернулась из темноты, напоследок осыпав его янтарными искрами лукавого взгляда, да была такова.
— Ошиблась, хапунья. Выбор мой при новой встрече узнаешь, — Возгар раздосадовано стукнул кулаком по дверному косяку.
— Не гневи домовых. В молодецких промахах их вины нет, да и я не хотел мешать тебе с девками миловаться, — невесть откуда за порогом возник Зимич.
— Давно ты в соглядатаи-то повадился? — гнев наемника сместился на товарища, но старик, нимало не заботясь приличиями, шагнул в комнату.
— Дурное почуял я, Возгарушка. Ночь больно темна — навье время.
Зимич подкинул в камин дров, подтащил поближе топчан и взгромодился на него, укутываясь в шерстяное одеяло. Возгару ничего не оставалось, как натянуть рубаху да устроиться подле. Наполовину домовик — наполовину человек, старик обитал на границе миров, унаследовав больше людского от матери, чем потустороннего от отца. Но все же чутье, доставшееся от домовика, никогда не подводило — мыши на хвостах несли ему сплетни, старые балки нашептывали подсмотренное, половицы поскрипывали о тайниках, сверчки за печью напевали секреты и подслушанные разговоры. Лучше прочих Зимич по крупицам собирал пересуды и факты, что вкупе с хозяйственностью и способностью даже на пустошах в походе создать домашний уют, делало его незаменимым членом их маленького братства. Возгар привык прислушиваться к старику, как привык доверять Бергену прикрывать спину в бою, а коню-Усиню самому выбирать верный путь.
Вот только сложно было порой вычленить главное из бесконечной болтовни Зимича. Вот и сейчас домовик растекался речью, восторгаясь молочным поросем с ужина, да похваляя «Драконье брюшко» за чистоту и порядок.
Возгар слушал вполуха, задумчиво крутя в руках обрывки ремня, еще недавно неразрывного, укрепленного бечевой судьбы.
— Зимич, ты встречал подобное — чтоб самой Доли путы кто разорвать мог?
Старик глянул на товарища так, словно впервые увидел. Протянул морщинистую ладонь, взял половинки пояса и с интересом изучил. Поднес к лицу, принюхался и даже лизнул, тут же скривившись.
— Не слыхал, — ответил нехотя, словно не желая признаваться в невежестве. — Бытовало, правда, поверье одно во времена моей молодости, да то так давно было, что может и привиделось вовсе.
— Не томи, — Возгар плеснул в два кубка медовухи и протянул один Зимичу. Тот благодарно отхлебнул и, глядя на занимающееся на поленьях пламя, продолжил:
— Нерушима Доля и пряма судьба у людских дорог. Не изменить начертанного, будь ты сам Крез. Оттого узы эти в обряде свадебном прижились, как связующие до скончания века. Ни человеку, ни злыдню, ни выродку какому, вроде меня, их не разорвать. Но поговаривали, что в давние времена девок, что ящурам в дань обещаны к столбам честным*
— Брехня! Чтобы баба сама по доброй воле с чешуйчатой падалью легла! — вслух возмутился Возгар, а исподволь подумал: «У такой, как Яра и дракон из блюдца молоко лакать начнет, что ласковый котейка».
— Горяча девка, — со знанием дела поддакнул Зимич, точно мысли товарища прочел.
— Ты о ком? — показывать слабину Возгару не хотелось даже перед стариком.
— Да о той, по ком у тебя уд стоит, хоть котелок на него вешай, — хмыкнул домовик, многозначительно косясь на рубаху воина, бугрящуюся пониже пояса. — Даром что я подслеповат стал, а все одно разглядел — хороша Яра, вживую даже лучше, чем в пересудах.
