— А ты, нешто, с ней знаком? — отпустившее было раздражение, с новой силой разгорелось в груди, точно злой дракон на сердце дыхнул. В свистопляске вечера все цеплялось одно за другое: и Дировы толки, и явление вэрингов с ярлом, и чернявая, ныряющая в лохань, и рыжая хапунья, дважды ловко сбежавшая от него. Не у дел оставался лишь сам Возгар, никак не берущий в толк, что же твориться вокруг и отчего он по центру всего стоит точно столб ярмарочной карусели.
— Наемница она, как мы с тобой. Одна из лучших. На погань охотится — злыдней и навий истребляет, тех, что люду жизни не дают. Неужто не слыхал?
Пришлось отрицательно покачать головой.
— Молодежь! — Зимич осуждающе поморщился и залпом осушил кубок. — Дальше собственного носа мира не видите, а о чужих победах и вовсе знать боитесь, словно свои оттого потускнеют. А за девкой доблесть признать, то вообще не по-мужски считается.
— Наемница… — Возгар потер бороду и довольно усмехнулся — на рваном полотне проступила канва событий.
— Стало быть, все мы тут неслучайно. Видно, Крез лучших собрал и за ящуром послал. Не удивлюсь, если и ярл с вэрингами по дракона отправлены.
— От наемных убийц часто толку больше, чем от наемных работников, — Зимич свернулся на топчане калачом, накрываясь с головой шерстяным одеялом. — Не за драконьей шкурой Тур рвется, а своих парней головы спасает.
— Как это понимать? — Возгар ждал продолжения, но из-под одеяла донеслось невнятное:
— Утро вечера мудренее. На завтрашнем свету видно станет, что во мраке ночном загадкой без разгадок виделось.
Показательно громкий храп означал, что для себя Зимич разговор считал завершенным.
Посреди ночи мучимый жаждой ярл Тур открыл глаза. Сел, озираясь впотьмах, и наполовину осушил стоящий у изголовья кувшин с травяным взваром. Вмиг унялась боль в висках и сухость в горле отпустила. В свете догорающей лучины воевода огляделся. На перине рядом спала на боку Рёна. Грудь ее богатая, выскользнула из проймы, маня притягательной белизной. Мужчина довольно усмехнулся в усы, вспоминая, как недавно сжимал в объятиях это податливое тело. «Хороша баба. Все с душой делает — и за домом следит, и готовит, и любится. Жаль такую оставлять», — но долг перед остатками дружины был превыше хотеек. Осторожно, стараясь не шуметь, поднялся, но не успел толком облачиться и подпоясаться, как мягкий голос произнес:
— До первых петухов еще пару снов подглядеть успеешь. Иль боишься, что плату непомерную за утехи заломлю? — на этих словах губы Рёны изогнулись в горькой улыбке.
— Не похожа ты на таких, что на спине работают, ноги раздвигая, — Тур невольно залюбовался. Растрепанная со сна, в покрове из русых волос, с припухшими от поцелуев губами и возмущенным румянцем Рёна нравилась ему даже больше пригожей да спорой на слова и дела хозяйки постоялого двора.
— Всяко было, ярл. Но каждый крез мой по совести заработан, и того, что делала, не стыжусь. Отвернешься теперь? — голос дрогнул, выдавая волнение. Рёна и вправду не жалела о содеянном, а произошедшее ночью повторила б еще многократно, да только знала, что вряд ли сбыться тому суждено. Оттого глаза непрошено защипало, а горле собрался вязкий ком.
— Век бы на тебя глядел, да наглядеться б не смог, — честно признался ярл, возвращаясь к постели и мягко касаясь ладонью женской щеки. — Да и кто я такой чтоб судить тебя, Рёнушка?
Ласковое обращение вкупе с нежностью грубой, привыкшей к оружию руки прорвали в женской душе давно возведенную плотину, сдерживающую спрятанное да сокровенное. Слезы сами собой заструились из глаз, заставляя отворачиваться, прятать слабость.
Тур растерянно замер. Бывалому вояке было не привыкать к горячке боя, боли и смерти. Равно ярл оставался хладнокровен и на войне, и при дворе Креза, но вид женских слез, струящихся по щекам, вгонял его в ступор. Не зная, что делать, присел на край кровати, мягко накрыл женскую ладонь своей и, осторожно похлопывая, пробормотал:
— Ну-ну, полно-те, голубушка. Не печалься…
Да только Рёна разрыдалась пуще прежнего, отвернулась, вырываясь, скрывая лицо. Подскочила к сундуку, стоящему подле постели, и замерла, что-то из него достав.
— Ты меня не помнишь… — в глухом голосе не было и следа задорного веселья, так идущего улыбчивому лицу хозяйки постоялого двора. Будто саму жизнь выкачали из сгорбившейся фигуры, и померк яркий свет Рёниной души. Медленно обернулась женщина к ярлу. Неторопливо из подрагивающих рук до пола высвобождалась алая материя — выцветшая от времени, обтрепанная по краям, с аккуратно нашитыми лоскутами заплат и едва заметной штопкой.
