Дождь хлестал из хмурых серых небес, словно кто-то там, наверху, направил вниз полноводную реку. Вода текла по улицам, неся мусор и мутную грязь, заливала глаза и проникала даже сквозь хорошо промасленные кожаные куртки, не говоря уж про обычную одежду. Лен и шерсть липли к телам холодными тряпками. И все же немало (точнее даже много) обитателей Врат рискнули покинуть надежные жилища, трактиры и бордели с игорными домами. Чужая смерть - самое будоражащее ощущение, самое сладкое зрелище для толпы. И хотя нравы в самом большом городке Пустоши были простыми, а убийства частыми, даже здесь открытые поединки случались не настолько часто, чтобы войти в повседневную привычку.
Дуэлянты бились молча, переступая в глубокой луже, разбрызгивая грязную воду. И молчала толпа - ставки на такие бои были запрещены, так повелось с незапамятных времен. Лишь Пантократор решает, кто возьмет верх, и нажива на божьем суде Ему неугодна. Мало кто в это верил, но есть традиции, которые никто не решается нарушать.
Топор и "крысиный" тесак глухо колотили в малые круглые щиты, отбивая страшноватый ритм. Ожен был моложе и малость посильнее. Но, кроме того, он еще не был обтесан пустошами и боялся смерти, слишком любя жизнь. Сантели более опытен и точно знал, что с этого ристалища унесут по крайней мере одного мертвеца. Бригадир бился расчетливо, методично, изматывая противника точными ударами по щиту, так, чтобы вся сила уходила в руку противника, отдаваясь в мышцах и суставах. Ожен пытался осыпать бригадира градом ударов, целясь главным образом в левую ногу, но Сантели умело держал дистанцию.
Молчали зрители, молчали бойцы, лишь тяжелое дыхание с хрипом вырывалось из груди Ожена. Молодой боец слишком быстро выдыхался. Лилась вода, так, что крыши гудели под напором стихии.
В глазах юного задиры мелькнул страх, слабая, почти незаметная тень. Однако опытный Сантели ее не пропустил. Бригадир стал действовать еще более осторожно и расчетливо, зная, что в страхе смерти силы умножаются, и противник сможет выкинуть любой фокус. Как раз на пороге победы всегда следует быть наиболее внимательным.
Удар, еще удар. Щит бригадира начал расходиться по стыкам, несколько клепок уже выпали, вощеная кожа висела клочьями. Щит Ожена был дороже и попрочнее, но теперь при каждом парировании задира болезненно морщился - от жестоких ударов бригадира рука онемела, и каждый толчок бил в кость и сустав, как гвоздем.
Ожен сделал вид, что совсем устал и заплетается в собственных ногах, но Сантели на такой неумелый трюк не купился. Сгорбившись, он прикрылся щитом и пошел по кругу, мерно взмахивая топором. Ожен с яростным воплем атаковал, выкладываясь до предела. Он три раза подряд рубанул Сантели, быстрой серией. Даже смягченные умелым парированием удары почти развалили щит бригадира, щепки летели во все стороны. Когда воодушевленный Ожен занес тесак для четвертого удара, радуясь скорой победе, Сантели контратаковал.
Быстрый взмах разваливающимся щитом сбил атаку юноши, заставил отшатнуться. Сантели скользнул вслед врагу, не давая разорвать дистанцию, подцепил краем топора щит Ожена, как багром, и дернул в сторону, отводя, буквально раскрывая защиту противника, как раковину моллюска. И ударил собственным щитом, точнее его останками, в грудь. Ожен потерял равновесие, а перекатываться в сторону, уходя от атаки, он не умел. Юноша нелепо взмахнул оружием, почти вслепую, промахнулся, и пропустил новый удар, на этот раз полноценный, который швырнул жертву в грязь.
Дубина и топор - оружие одного успешного удара, в отличие от клинка. Если ты без доспехов - достаточно лишь раз допустить оплошность, и поединок решен. Так и вышло. На упомянутый Каем "удар возмездия" Ожена не хватило, он закричал, выронил оружие, попробовал скрючиться и отползти в сторону. По залитой водой площадке пошли волны, к грязной коричневой мути присоединились темно-багровые, почти черные пятна, быстро расходящиеся, словно капли чернил в чашке. Умирающий сучил ногами и выл, не надеясь на пощаду, уже ничего не осознавая, ведомый лишь нерассуждающим страхом. Глухой вой мешался с хрипом из рассеченного легкого.
Сантели, казалось, даже не изменился в лице. Он скинул с руки остатки уже бесполезного щита, подбросил топор и перехватил его "по-плотницки", обухом вперед, как будто для забивания гвоздей Теперь, когда требовалось лишь добить беспомощного противника, лезвие можно и поберечь. Еще можно было сказать что-нибудь красивое, для публики. На Пустошах такое любили. Хотя бы просто обругать напоследок недосноска, который забыл, что мужчина всегда должен быть готов ответить за свои слова с оружием в руках.
Но бригадир ничего не сказал и зрителей ярким словцом не порадовал. Он молча ударил Ожена обухом в голову и повторил еще дважды, под шум дождя и плеск воды, хлещущей из водостоков. Они поглотили, словно обернув мягкой ватой, хруст проламываемого черепа.
