Она опомнилась уже в кибитке посреди степи. Раскаленная голова Тамары Аркадьевны подскакивала на ее плече. Извозчик убедил Шурочку, что ехать нужно немедленно, что другого транспорта в Каркаралинск не будет теперь до конца зимы. Он обещал ей на месте великолепного врача. Уверял, что в Семипалатинске двум женщинам с признаками тифа, да еще и без мужского сопровождения, никто бы жилья не сдал.
Тогда, на станции, сесть в кибитку и тронуться в Каркаралинск казалось ей лучшим решением в жизни. Теперь она не верила ни единому слову извозчика-гипнотизера, но сопротивляться было уже поздно: еще разозлится, ограбит да бросит их посреди нигде. Промелькнула мысль, что в другое время и при других обстоятельствах великий и ужасный Григорий Павлович непременно оценил бы дар убеждения этого человека, заставил бы его бросить казахские просторы и наняться к ним в труппу – рекламировать спектакли. Такого специалиста им когда-то очень не хватало.
Днем они тащились сквозь адские бураны. Ночью спали посреди заснеженной степи – в повозке, которую на ночь обкладывали брезентом. Питались вяленой бараниной, кумысом и баурсаками – именно тогда Шурочка возненавидела эти сухие хлебные шарики на всю оставшуюся жизнь. По дороге на сотни верст кругом не видели ни единой юрты, ни кибитки, ни одного даже верблюда, хотя на станции извозчик обещал, что они непременно встретят диковинное животное.
Через трое бесконечных суток Шурочка почувствовала долгожданный запах дыма и увидела признаки человеческой цивилизации. За пять лет актерской карьеры в каких только уголках Российской империи она ни побывала, но город Каркаралинск был самым удаленным из них. Он был похож на деревню – одинаковые домики вдоль нескольких улиц. Радовали глаз только яркие наличники на некоторых окнах. Однако Шурочка была почти счастлива: они все-таки доехали. Они выжили в завьюженной казахской степи.
Тамару Аркадьевну, впрочем, так сильно лихорадило, что она, может, и не заметила прибытия. Кибитка невыносимо долго кружила по скрипящим дорогам в поисках жилища Аристарха. Наконец нашли. Дом с забитыми ставнями оказался крохотным, словно сарай. Покосившийся, совсем не гостеприимный, черный, но пустой – все еще ничей.
Шурочка сожгла несколько спичек скрюченными от мороза пальцами, прежде чем смогла разогреть замок и найденный в вещах покойного Аристарха ключ. Дряблая дверь подалась, и она ступила в темное, холодное, пахнущее мышиным дерьмом помещение. В убежище, где ей предстояло много месяцев или даже лет пережидать Гражданскую войну. «Теперь это мой дом», – сказала она себе. Шурочка была согласна с такой ценой, чтобы выжить и вернуться на сцену. Готова была заплатить даже больше.
Когда она вернулась на улицу, извозчик уже испарился. Тяжело дышащая, красная, опухшая Тамара Аркадьевна привалилась к тюкам и чемоданам. Шурочка завела ее в дом, положила на плоский матрас, перетаскала вещи. Бережно укутала единственного оставшегося у нее на белом свете близкого человека всеми теплыми вещами.
Шурочка сама была разбита и больна. Она понимала, что скоро впадет в такое же состояние, как Тамара Аркадьевна. Действовать тем более требовалось незамедлительно, несмотря на слабость. Она рассосала еще один кусочек ненавистной вяленой баранины и сразу захотела пить. Но кумыса больше не осталось. Пришлось зачерпнуть рукой немного снега и растопить во рту. Им же заодно и умыться, а потом отправиться на поиски врача, дров и еды.
Она бродила по пустынным улицам. Хруст ее шагов в валенках из Новониколаевска только подчеркивал необычную для петербурженки глубокую глухую тишину. Сопли заиндевели под носом, но стереть их не было сил. Дымок шел из печных труб, но ни единой живой души в тридцатиградусный мороз на улице не встречалось.
Вышла к православной церкви. В последний раз заходила она в храм, когда еще училась в гимназии. Потом как-то забыла, может, разочаровалась, словом, было не до того. Но теперь небольшое это строение, которое она видела впервые в жизни, показалось ей родным уголком в чужих краях. Она робко заглянула внутрь. Там было пусто, гулко и тепло. Шурочка села на лавку и уронила голову на грудь. Посидела немного и почувствовала, как кто-то к ней приблизился. То был худенький батюшка в плешивом желтом полушубке поверх рясы.
– Кто вы? – дыхнул он тушеной капустой, недоверчиво, а может, просто близоруко вглядываясь в ее лицо.
– Мы только что из Петрограда, – сказала Шурочка. – Нам нужна помощь.
Батюшка просиял и придвинулся ближе.
– Я молился, и Он меня услышал! Прихожане заходят все реже, хотя сейчас такие трудные времена. Но теперь, когда Он привел дорогих столичных гостей прямо в мой приход – уверен, вы будете рады познакомиться со всеми, – они снова придут в церковь. Ради вас.
– Больше всего я сейчас хотела бы познакомиться с врачом. У нас тиф. У меня и моей тети.
Батюшка осторожно отъехал от Шурочки по скамейке и встал. Промокнул платочком бороду.
– Эх, жаль, жаль, со знакомствами придется повременить. Но тут дело такое, надо отлежаться. Да и пойдемте на воздух. Здесь вам, должно быть, душно.
