Смесь модных духов в Александринском театре она тогда сочла приторной. О, как бы ей хотелось вновь оказаться внутри удушливого клубка запахов благополучного Петербурга! Но она брела по мрачному лесу, где не пахло вообще ничем. Шурочка резко остановилась. Втянула ноздрями воздух. Как такое возможно: действительно совершенно ничем. Так было с самого начала пути или запахи исчезли только что? Она не помнила. Стало совсем не по себе.
Тут-то Шурочка и заметила избушку. Домик был укрыт снегом, а сразу за ним угадывался обрыв – видимо, за этой сторожевой заставой и лежало таинственное озеро Шайтанколь. Крохотное крылечко раззявилось как звериная пасть. На остатки частокола был насажен большой блестящий череп. Шурочка не очень разбиралась в анатомии, но все-таки поняла, что он слишком велик для человеческого. Наверное, лошадиный.
«Это всего лишь театральная декорация», – сказала она себе и решительно постучала. Никто не отозвался. Подергала дверь – та не была закрыта на замок, но залипла и не подавалась.
– Ну давай же, я в тебя верю, – попросила Шурочка.
Она дернула еще раз, и дверь распахнулась.
Шурочка осторожно ступила внутрь. Позвала хозяйку. Никто не отозвался, хотя в избушке было натоплено. Обрушились всевозможные запахи – сушеных растений, нагретой древесины, старости, шерсти. Закружилась голова. Пришлось присесть на краешек корявого стула.
Под низким потолком аккуратными рядами в строгом порядке висели пучки сухих трав, перевязанные разноцветными ленточками. Главными настенными украшениями были обмотанная мехом палка и большой старый бубен, сделанный из дерева и кожи какого-то животного.
На столе лежало одно-единственное яблочко – небольшое, почти белое, с крохотным румяным пятнышком. Едва Шурочка его увидела, ей нестерпимо захотелось есть и пить. Она откуда-то знала, что шаманов злить нельзя. Но ведь вышла она из дома ни свет ни заря, без завтрака, а потом три часа блуждала в лесу по колено в снегу. Не удержалась, схватила яблоко и укусила его. Какое же оно было вкусное, сладкое, в меру твердое, сочное. Даже сок потек по губам. Она кусала еще и еще, пока в липкой руке не остался крохотный огрызок. Сжевала и его вместе с косточками.
Облизывая пальцы, Шурочка заметила в дальнем углу что-то странное. Пот выступил на лбу. Она не верила глазам. Будто в мире не хватало маленького кусочка. Как если бы интерьер избушки, который она видела со своего места за столом, был фотографией – только очень хорошей: цветной, объемной. Но из середины этого снимка кто-то вырезал неровный овал, подложил под дырку белую бумагу и изобразил на ней карандашными линиями смешную детскую рожицу. Из темного угла на Шурочку в упор глядело лицо нарисованной девочки. Освещение в домике было очень тусклое, но можно было различить, что существо периодически моргало.
Шурочка помотала головой, сильно потерла кулаками веки. Прореха в пространстве исчезла. Зато появилось кое-что похуже. Из того же угла выступила волчица – настоящая, живая, вонючая. Шурочка встала, опрокинула стул, пятясь, добралась до двери и бросилась бежать из жуткого домика.
Она неслась со всех ног, падала, катилась кубарем, вскакивала и снова пускалась вперед. Когда совершенно выдохлась и впервые обернулась, поняла, что никто за ней не гонится. Она была в безопасности. Обратный путь лежал под гору, значительную часть его она пробежала, а остальное преодолела всего за час.
Как же рада была Шурочка вернуться в домик Аристарха в Каркаралинске – в спокойное, чистое помещение, к родной Тамаре Аркадьевне. Да и чувствовала та себя заметно лучше. Стала ворчать, чтобы Шурочка скорее закрыла дверь, что ей дует. Давненько она не брюзжала и не пеклась о своем здоровье.
– Да вы же моя любимая неженка, – обняла ее обрадованная Шурочка и стала разогревать суп.
Однако от еды Тамара Аркадьевна отказалась. Повторила, что ей холодно, и спросила, где батюшка. Шурочка вздохнула:
– Ну зачем вам этот батюшка, Тамара Аркадьевна. Церковь нас, актеров, всегда считала за греховодников, чуть ли не за язычников. Вот и Аристарх ваш не зря стал толстовцем, попов не признавал, – сказала Шурочка, глядя в пол.
– Нет сил с тобой спорить. Будь как будет. Я Ему теперь доверяю. Пусть как хочет, так меня и приберет. Я скоро к тебе приду, Аристарх, – сказала Тамара Аркадьевна.
Шурочка продолжила возиться на столе с продуктами, и вдруг на нее обрушилось ощущение нестерпимого одиночества. Она обернулась и поняла, что Тамары Аркадьевны с ней больше нет. Осталась только оболочка со счастливой, как ни странно, улыбкой. Пустое тело. Много было не исполнившихся желаний в жизни этой женщины, а исповедь по вине Шурочки стала последним из них.
Шурочка просидела на краешке кровати покойницы до темноты. Она смотрела в окно на черно-белый мир и слушала гулкие удары сердца в области ключицы. Внутренние звуки быстро утомили, но ни унять, ни ослабить их не получалось. Оставалось только ждать, когда к ней вернется хоть капля самоконтроля и она снова сможет думать и делать что-то, а не только чувствовать.
