Через некоторое время баксы окликнула Шурочку. Тамара Аркадьевна голой лежала рядом с кострами на ложе из веток. Небольшая грудь ее выглядела на удивление молодой и крепкой. Вокруг тела валялась разорванная одежда. Баксы бережно протянула Шурочке полоску ткани – прямоугольную ленту, оторванную от той самой юбки псевдосекретарши Подкорытовой Тамары Аркадьевны, в которой она предстала когда-то впервые в театральном агентстве. Шурочка прижала лоскуток к груди. Как же она будет скучать по этой остроумной и практичной женщине!
Баксы закрыла тело Тамары Аркадьевны чем-то вроде шалаша из веток и поднесла факел к рваной одежде. Вскоре языки пламени стали жадно лизать покойницу. Запахло паленым. Кожа на бедре пошла пузырями и лопнула.
Баксы взяла в руки бубен и стукнула по нему колотушкой, сначала осторожно. Потом еще раз – более уверенно. Наконец, затянула песню на казахском и пошла в пляс вокруг костра, отбивая ритм. Волчица тоже задвигалась, будто в танце, и завыла.
Мощь ударов в бубен, сила голоса и энергия движений нарастала. Когда баксы впала в экстаз, горе, скопившееся у Шурочки в груди, поднялось как тесто, повинуясь мистической мелодии. Единственным способом с ним ужиться стало движение – и Шурочка тоже пустилась в дикий пляс, завыла вместе со старухой и волчицей. Так пели и танцевали они до рассвета, пока пустая оболочка Тамары Аркадьевны окончательно не превратилась в пепел.
– Скажите, у меня тиф? Я тоже скоро умру? – спросила Шурочка, когда похоронный ритуал завершился, солнце взошло и все трое молча отдыхали на крыльце.
Баксы повернула к ней лицо, и только тогда Шурочка впервые заметила, что старуха слепа – на глазах у нее были бельма. Невидящий взгляд просветил Шурочку насквозь, как рентгеновский луч.
Ей вдруг показалось, будто она стала стеклянной и легко увидела в себе разные инородные предметы. Колючую проволоку в правом боку, чужое вареное сердце в левой лопатке, три длинных кудрявых волоса в левом бедре, бараньи котлеты в яичниках, кандалы на ногах, червяка в мозгу, гайку в переносице, старческие длинные желтые ногти на больших пальцах. Это напомнило ей тот секретный прием внутренней работы, которому ее обучила когда-то мама.
Повинуясь интуиции, Шурочка в собственном воображении стала извлекать из себя все эти предметы – каждый своим, соответствующим только ему способом. Одно всосала специальным насосом, другое вытащила плоскогубцами, третье спалила. Только с левой лопаткой вышла заминка – она никак не хотела заживать. Пришлось долго вливать в нее эликсир любви, и все равно остался заметный шрам. Еще из матки что-то лишнее не получилось удалить, но Шурочка почему-то бросила эту затею, не стала упорствовать. Тем более под конец в горле обнаружилась здоровенная кишка с гноем. Скверную жидкость она отсосала, эластичную трубку очистила и после позволила ей проявиться: та зазвучала как саксофон, наполняя горло вдохновением. Шурочка почувствовала себя полностью обновленной, даже счастливой.
– Сен ауырып тұрған жоқсың. Сенің аяғың ауыр, – устало сказала баксы.
Общение ее явно вымотало. Она трудно поднялась с крыльца, собираясь в обратный путь.
– Что? – переспросила Шурочка.
Баксы провела ладонью дугу над животом. Потом изобразила, что качает младенца и ткнула скрюченным указательным пальцем в собеседницу.
– А, вон оно что. Расплата, – равнодушно отозвалась Шурочка.
И крохотная баксы с линяющей волчицей пустилась в далекий обратный путь к лесной избушке.
Ия ползла на свет из-под обломков своего идеального жилища. Чем ближе она продвигалась к спасению, тем тяжелее с каждым вздохом оседала бетонная пыль в легких. Тем явственнее ощущала она раздробленные кости внутри себя. Тем чаще подводила ее координация движений. На том свете физической боли не было, чего не скажешь об этом.
Наконец она дала себе передышку, расслабилась, обмякла. Левый висок пульсировал, будто голову должно было разнести как арбуз под ногой футболиста. Осталось последнее испытание: долгий, узкий тоннель. С той стороны его уже сочился аромат преющих яблок, сушеной пижмы и августовской вечерней прохлады.
Ия уже много раз бывала в этом тоннеле и от всей души ненавидела его. Она понимала: чем спокойнее и уважительнее будет ее отношение к заключительной проверке, тем легче она проскочит. Но поделать с собой ничего не могла: боялась тесного пространства до головокружения, до дрожи, до одышки.
Страх ее не был беспочвенным. Долгий тоннель перерождения пропускал Ию лишь в одном случае из двух. В остальных он пожирал ее – медленно целую вечность сдавливал, пока не перетирал в порошок. Наверное, урок был в том, чтобы подружиться со своим телом, не проклинать его несовершенство, не ждать, что оно непременно подведет. Но Ия никогда до конца не сознавала, как можно в такой ситуации искренне отпустить желание стать духом без тела. Так или иначе, в прошлый раз тоннель она прошла. Значит, теперь опасность почти стопроцентная.
