На сборы у Оболонского ушло от силы несколько минут. Да и чего там собираться? Подхватил сумку, проверив, достаточно ли плотно упаковано ее содержимое, вылил на голову полжбана воды, усмехнувшись про себя такому мальчишескому жесту, махнул рукой Порозову, замершему поодаль в полном недоумении, и быстро пошел вон из деревни.
Порозов что-то ошарашено кричал вслед, но Оболонский его не слышал. Выйдя за околицу, Константин поцокал языком, не до конца отдавая себе в этом отчет, и неожиданно получил в ответ недовольное ржание. Его лошадь, которой бы полагалось сбежать от рыскавших здесь всю ночь волков или храбро пасть от их кровожадных клыков и когтей, стояла неподалеку в подлеске, там, где ее и оставил Оболонский вчера. Волков, судя по всему, дармовое угощение не впечатлило.
Ветер бил в лицо, трепал волосы, заползал, обвевая торс, внутрь тонкой сорочки, расстегнутой до середины груди, но прохладнее от этого не становилось. К жару галопом мчащейся лошади прибавлялся жар нетерпения и гнева. Холодного гнева. Трезвой ярости. Ясного, расчетливого безумия.
Он не знал, что задумал Гура, не мог понять его намерений и какой-то частью своего разума осознавал, что прямой наводкой мчится в пасть широко распахнутого капкана. Но ему надоело медлить. Надоело плестись в хвосте событий, поспевая лишь на жалкие головешки (впрочем, головешки, надо сказать, были его собственным произведением).
И все-таки, кто и почему разрушил фигуру? Чью-либо бескорыстную помощь Оболонский напрочь отвергал – единственный человек в этих местах, в какой-то мере способный на подобный жест, была Омелька, та самая старая фера, ведьма, «рассадница суеверий и стяжательница неправедной славы, замешанной на страхе и безоговорочном подчинении», как гласил один из весьма уважаемых тауматургических трактатов. И Константин, в общем-то, был с ним согласен, в подавляющем большинстве феры были именно теми – пустыми, недалекими, а порой и откровенно глупыми людишками, нахватавшимися магических знаний без понимания правил их применения, а непонятное замещающие неизвестно кем придуманными ритуалами, держащими других людей в подчинении страхом и стращаниями… Но благодаря Омельке он понял и кое-что еще, о чем не писал заумный трактат. Понял не разумом, а чем-то другим. Возможно, сердцем? Старая ведьма любила эту землю, любила людей, живущих на ней, как мать любит глупых и беспечных детей своих. Не потому ли мать строга с ними, не потому ли держит в страхе, чтобы не отбились чада от пути истинного? Так может все-таки по любви, а не из одного голого желания повелевать, пожертвовала собственной жизнью старая ведьма, убивая оборотня, зная, что ее ждет, но давая ему, Оболонскому, возможность и время действовать дальше?
Но теперь Омелька была мертва. Да и будь она жива, достало бы ее сил и знаний разрушить столь сильное чародейство? Увы, старуха была слаба.
И чем больше Оболонский думал о том, кто способен снять заклятье, тем мрачнее становился. Снять заклятье мог тот, кто его установил. Но также и тот, кому известно о том, какие чары использовались, например, тауматург уровня примерно того же, что и сам Константин. Если знать точный порядок действия и предельно четко следовать ему, то распустить заклятье смог бы даже посторонний человек. Так что ограничиваться магами нельзя. Но не-маг никогда сам не додумается до того, что нужно делать.
Скорее всего, Гура сам распахнул двери созданной им темницы и выпустил Константина наружу с какой-то ему известной целью, но что более вероятно – с его подачи это сделал кто-то другой, возможно, подающий надежды помощник. Фигура, которую видел тауматург в лесу, была слишком подвижной для Гуры, да и не стал бы старый маг так рисковать наткнуться на Оболонского в не самом лучшем расположении духа. И других вариантов – кто бы это мог быть – тауматург не видел. Возможно ли, что ошибался он и в другом, в том кто есть Хозяин и что связывает его с Гурой?
