А потому Оболонский не верил, что Тадеуш Менькович, человек, который заявляет о своей княжеской крови и кормит своих прихлебателей сказками про экселянтов, сидит в своем доме на болотах просто так, развлечения ради. Развлекаться натаскиванием молодых шляхтичей и приемом каких-то знатных, но очень скрытных гостей (Оболонский вскользь услышал ехидный разговорчик во время своего последнего визита в Звятовск – зубоскалить насчет Меньковича в городе, как оказалось, сильно любили, а потому трудно было не услышать последних новостей) можно было, конечно, и от большой скуки, но кто в это поверит? К тому же и старичок-архивариус оказался прелюбопытным типом…
Но для Оболонского главный вопрос был не в том, обоснованы ли претензии Меньковича и даже не в том, готовы ли выступить его сторонники, а в том, как остановить Гуру. Новоявленный «экселянт» просто еще не понял, с кем связался, и если он до сих пор еще мог контролировать Мартина, то это ненадолго. У Гуры были куда большие амбиции, чем у его нынешнего хозяина. Знает ли об этом Менькович?
Константин стоял на краю огромной балки и внимательно рассматривал то, что расстилалось под его ногами. Вниз уходил обрывистый склон, заросший кустарником, дно балки покрывало зеленое море высокой травы с редкими вкраплениями водоемов и небольшими лысыми песчаными проплешинами.
Небось в иные времена, не такие засушливые, как это жаркое лето, воды здесь бывало побольше, пристально разглядывая посверкивающие ленты проток, с удовлетворением подумал тауматург. Низкая вода – это было ему на руку.
Далеко справа в балку спускался лес, останавливаясь у крутого желтого обрыва. Из-за леса откуда-то сверху выныривала лента дороги, дугой огибала памятный став-озерцо с белыми корявыми ветлами и бежала вдаль, разрезая пару небольших холмов, чтобы появиться далеко впереди, у темной монолитной полосы деревьев неуместного в этих местах парка. На той стороне балки, как раз напротив стоящего Оболонского, на возвышении красовался дом Меньковича – в лучах закатного оранжевого солнца прекрасно была видна крыша с торчащими многочисленными трубами, часть верхнего этажа и даже остов полуразрушенной башни рядом с домом, все же остальное пряталось за высокими деревьями. Как оказалось, «замок» располагался на весьма выгодном месте, выглядел очень живописно, чего нельзя было увидеть со дна балки, с дороги, по которой прошлый раз Оболонский приехал к Меньковичу.
Но с тех пор многое изменилось.
И Константин не бесцельно болтался на краю балки. Он искал способ поближе подобраться к Гуре. Ярость яростью, но самоубийцей он не был.
Дом, а значит, и искомый маг, были слишком далеко, чтобы Оболонский мог воспользоваться чем-нибудь из своего магического арсенала. Творить магию ближе – означало преждевременно обнаружить себя, а приближаться просто так, без готовых решений, смысла не имело. Таким образом, в распоряжении Константина находились лишь собственные догадки и подозрения, и это все, на чем он мог строить свои планы. А ведь от того, не ошибся ли он в оценке способностей и возможностей Гуры, будет зависеть не только его жизнь.
Что ж, рискованно не знать всю подноготную о своем противнике, даже если происходящее кажется предельно ясным и четким – «экселянт», готовящий тайный или явный поход на Трагану, маг, ему прислуживающий и на задворках княжества «пристреливающий» созданное им оружие или даже не одно, тайна, скрытность, надежды на будущее… Но Гура, которого когда-то знал Оболонский, и особенно тот, которого он успел узнать сейчас, может преподнести еще немало неприятных сюрпризов.
И опасения были. Не столько в возможностях Мартина Гуры, сколько в том, что помимо опального мага есть некая неизвестная сила, пытающаяся повлиять на ход событий.
Оболонский вполне мог объяснить и странную записку в запольском трактире на клочке вырванной из книги страницы – не то угрозу, не то предупреждение, и попытку задержать его в Звятовске утром, когда бургомистр отправлял своих людей арестовать ведьмаков, и снятие барьера в Подлясках. Да и следы неизвестной древней магии, на которые словно специально не раз и не два натыкался Константин, лишь с натяжкой можно было отнести к опальному тауматургу. Это могло быть элементом игры Гуры, суть которой Константин до конца не понимал. Это могло быть попыткой подтолкнуть его к определенным действиям.
А еще могло означать, что его водят за нос. И все ускоряющиеся события не оставляли ему времени толком во всем разобраться. Действовать приходилось почти что экспромтом.
– Петруша, эй, Петруша? – громко позвал Оболонский, настороженно вслушиваясь. На поляне никого не было, лишь легкий ветерок колыхнул ветви берез. В сиреневатом воздухе надвигающихся сумерек плясали лишь едва заметные тени, но ничье чужое присутствие не нарушало уединение леса.
