Океан на двоих полностью

В кухне Агата сидит, съежившись, на корточках и прикрывает голову руками. Мама перед ней, спиной ко мне. Она меня не видит. «Если ты думаешь, что можешь так со мной разговаривать, детка, – говорит она Агате, – ты ошибаешься: нечего девчонке устанавливать свои правила в этом доме». Сестра стонет: «Извини, мама», но этого недостаточно. Та поднимает руку, вокруг ладони обмотан ремень, она готовится ударить. Такое случается все чаще и все жестче. Она всегда просит прощения, объясняет, что ей трудно воспитывать нас одной, что мы капризные, могли бы войти в ее положение, обнимает нас, называет своими дорогими девочками, повторяет, что мы для нее все, что без нас у нее нет смысла жить. Никогда у нас не было ни мысли, ни даже желания защититься, оттолкнуть ее. Мы терпим.

Но не в этот раз.

Гнев швыряет меня к ней, я хватаю ее за руку и останавливаю замах.

Она, красная от ярости, переводит взгляд на меня. Несколько секунд стоит, застыв, с поднятой рукой. Я думаю, что это хороший знак и мое вмешательство помогло ей осознать ситуацию, сейчас она уберет ремень туда, где ему место, – в штрипки брюк, и вечер продолжится извинениями и улыбками. Удар кожаного ремня по щеке кладет конец моим фантазиям.

13:19

Эмма сейчас серфит не лучше, чем шар для игры в петанк. А в свое время из нас двоих она была способнее, вот уж точно: ничто не дается навсегда. Она старается, из гордости или из упрямства, не знаю, и каждый раз падает в воду в позе, несовместимой с законами тяготения. Она напоминает мне резиновых человечков, которые ползут вниз по стеклу на присосках. Я, конечно, не признаюсь ей, что регулярно тренируюсь с Люка, в кои-то веки у нее есть повод восхититься мной, и я не стану ей мешать.

Начался отлив, пляж снова доступен. Мы выходим из воды и ложимся на песок обсохнуть.

– У тебя все так же хорошо получается, – говорит она мне. – Часто серфишь?

– Никогда.

– Прекрати, сразу видно, что ты регулярно тренируешься!

– Смотри, осторожней, я недавно читала, что от зависти может разыграться геморрой.

Она смеется:

– Что за чушь!

– Не мучайся чувством вины, это совершенно естественно – завидовать моей природной грации. Ты провела больше времени под водой, чем на доске, и больше похожа на губку, чем на серфингистку.

Люка подходит к нам перекурить. Его щеки и нос прикрывает зеленый козырек.

– Ну что, сестрички Делорм, как вам сеанс серфинга?

Эмма хлопает себя по бедру:

– А, так это был серфинг? Я думала, прыжки в воду!

Люка посмеивается:

– Надо сказать, условия не блеск, на прошлой неделе было лучше. Правда, Агата?

Паршивец.

14:56

Мы возвращаем гидрокостюмы и доски, Люка предлагает нам прийти завтра. Сестра отказывается, что неудивительно, ей понадобится время переварить всю Атлантику, которую она заглотила.

Она заговаривает о нем, когда мы садимся на скутер. «Он симпатичнее, чем когда мы были детьми, – говорит она. – И более милый».

Он единственный мужчина, с которым мы остались друзьями после большего. Пропустив отрочество (два поцелуя без языка и без продолжения), мы пережили роман в двадцать лет. Он развивался подобно другим моим романам: стремительный взлет, обещания вечной любви, потом столь же стремительное падение и полный крах. Короче, пара тонких колготок живет дольше, чем мои романы. Полюбить я могу так же быстро, как и разлюбить. Дважды я съезжалась с парнями, один раз даже была невестой, каждый раз верила в лучшее и каждый раз разочаровывалась. С Люка все осталось на трепетном раннем этапе, мы остановились, толком не начав. Он признался однажды, что он такой же, как я, любит крайности, не переносит умеренность, ему нужно все или ничего. Иногда схожим людям лучше не быть вместе, и мы остались друзьями, хотя порой оказываемся в одной постели или попадаем в одну и ту же ситуацию.