Я надеюсь однажды найти кого-нибудь, кто сумеет удержать мою любовь. Но проблема именно во мне. Чтобы это понять, мне понадобилось определенное время, несколько врачей и, наверное, отъезд сестры.
Как и все девушки моего поколения, я грезила о вечной любви, прервать которую может только смерть. Неразлучные пары возводились в ранг образцов, разрывы считались катастрофой. Я хотела бы пережить такую любовь. Какая-то часть меня до сих пор на это надеется. Но, может быть, я создана для того, чтобы любить часто, а не долго. Может быть, мое сердце предпочитает спринт, а не длинные дистанции.
Я долго пыталась влиться в матрицы, встроиться в образцы, пока не смирилась с очевидным: я чаще оказываюсь исключением, чем подчиняюсь общим правилам. Когда я прохожу тесты в журналах, там никогда нет варианта, который бы мне подходил. Однажды Мима сказала, что норма недостаточно широка, что она шириной с ручеек в засуху, а должна быть огромной, как океан. И была права. Норма – железный ошейник, который годится только для того, чтобы люди успокаивали себя, сравнивая с другими. Я не нормальна, я – штучный экземпляр. Это как-никак выглядит получше.
– Агата! Осторожней! – орет Эмма мне в ухо.
Она решительно невыносима. Я же не виновата, что красный свет загорается как раз тогда, когда я ухожу в свои мысли.
15:19
Хотела бы я, чтобы мне объяснили одну вещь. Почему всегда натыкаешься на людей, которых не хочется видеть, и никогда – на тех, кого увидеть мечтаешь? Например, сейчас, возвращаясь в дом Мимы, я не отказалась бы встретить Брэда Питта (верхом на лошади, голого по пояс и желательно с длинными волосами, да неважно, в каком виде, лишь бы он, я не привередлива). Но нет, у калитки, кажется, нас поджидает Жоаким Гарсия. Я хочу его переехать, скажу в свое оправдание, что приняла его за «лежачего полицейского», но сомневаюсь, что сестра одобрит, поэтому паркуюсь как паинька.
– Ты проехала по моей ноге, – говорит он, когда я слезаю со скутера.
– А, я не заметила. Нечего их раскидывать повсюду. Как и член.
– Привет, Жоаким, – вежливо вмешивается моя предательница-сестра.
Мы входим в калитку, и я захлопываю ее, прежде чем он успевает пройти вслед за нами.
– Мы можем поговорить? – спрашивает он.
– Нет, спасибо.
– Агата, мне правда надо с тобой поговорить.
Я нарочито закатываю глаза и бросаю ключи Эмме:
– Я ненадолго.
На нем линялые джинсы, белая футболка и темные очки. Я ненавижу людей, которые общаются, не снимая темных очков. Кажется, ты говоришь с зеркалом. Он держится совершенно расслабленно, руки в карманах, кривоватая улыбка, не хватает только жвачки.
– Вчера я почувствовал, что ты была немного напряжена. Я думал, все забыто, но, видимо, нет, поэтому я хочу извиниться, если обидел тебя.
Я фыркаю.
– Обидел? Ты слишком много о себе воображаешь. Прости, если я показалась тебе отчужденной, я просто тебя не узнала. Ты исчез из моей памяти.
– Агата…
– Да, меня зовут именно так. А тебя…?
– Мы были молоды, я был еще глуп, это со всеми случается.
– Смерть тоже со всеми случается, однако мы не хотим с ней мириться.
Он снимает очки. Его взгляд преувеличенно печален, он переигрывает, ни дать ни взять бассет-хаунд.
– В очках было лучше.
– Без них я тебя лучше вижу. Ты все такая же красивая.
– Если можно, перестань, а то меня вырвет.
Ничуть не смущаясь, он продолжает:
– Я узнал, что тебе это нелегко далось и что ты сделала глупость. Я не решался тебе звонить. Твоя бабушка все про меня просекла, я думал, она мне задаст. Мама сказала, что она недавно умерла. Мне очень жаль.
Мои глаза наполняются слезами, не может быть и речи о том, чтобы расплакаться при нем. Я уже ухожу, как вдруг из соседнего дома его зовет женский голос.
– Иду, дорогая! Я… Мне надо взять кое-что в машине, я сейчас! (Он поворачивается ко мне.) Это моя жена, она беременна. Лучше не… А у тебя есть дети?
– Да, у меня их семь, на каждый день недели, как трусики.
Я не жду его реакции, разворачиваюсь и ухожу в дом. Эмма в дýше, я беру горсть кукурузных хлопьев и сажусь в кресло перед вентилятором.
