Через несколько месяцев вышел диск с саундтреком, и я его купила. Мы слушали его неделями напролет. Так и вижу, как мы сидим на моей кровати с англо-французским словарем, пытаясь понять, о чем поет Селин Дион, и получая весьма приблизительный результат.
Например, фразу You’re safe мы перевели как «Ты сейф», и это никого не удивило.
Мы до сих пор помним слова. Мы сидим в машине с открытыми окнами и надрываем глотки. Люди оборачиваются вслед, но нам плевать. Мы в нашей детской с Розой и Джеком.
– Ты знаешь, что Джек мог выжить? – вдруг спрашивает Агата. – На двери вполне хватило бы места для двоих. Это доказано экспертами.
– Прекрати. Мне это уже говорили, но я отвергаю эту теорию.
– Почему?
– Потому что это изменило бы мой образ Розы, а Роза Дьюитт Бьюкейтер неприкосновенна.
– Окей, значит, не упоминаем, что она оставила Джека в наручниках на долгие часы, пока не поняла, что он стал жертвой заговора?
– Нет.
– Ладно. И ни слова о бесценном украшении, брошенном за борт?
– Я тебя не слушаю. Youuuuu’re heeeeere, theeere’s nooooothing I fear[13].
12:23
Мы открыли тетрадь с рецептами Мимы и готовим пасту с кабачками. Это несложно, главное – правильно приготовить кабачки. Они должны быть слегка поджаренными снаружи и мягкими внутри. Агата их нарезает, а я тру пармезан.
– Мама звонила, – вдруг говорит она.
– Вот как.
– Спрашивала, можно ли заехать. Она хочет тебя повидать.
Я исступленно вожу сыром по терке.
– Ты знаешь, что я не хочу ее видеть.
– Знаю. Но она стареет, она не бессмертна. Смотри, пожалеешь когда-нибудь.
– Не знала, что ты с ней общаешься.
– Я так и не смогла порвать с ней. Это моя мать.
– Моя тоже. Мне не нравится упрек в твоем голосе.
Она откладывает нож (что неплохо) и смотрит мне в глаза:
– Никакого упрека, Эмма. Я просто говорю, что иногда надо отпустить ситуацию. Честно, бывают матери хуже, чем она. Она вовсе не так ужасна.
Я открываю рот, чтобы ответить, напомнить ей про невероятные взбучки, приступы ярости, разбитые о стену предметы, шантаж самоубийством, обвинения, но вовремя одумываюсь. Мы жили в одной квартире, с одной матерью, однако у нас с Агатой разные воспоминания, и это именно то, к чему я стремилась. Если получалось, я закрывала сестру в ее комнате, включив музыку погромче, чтобы заглушить крики. Ей, увы, не удалось избежать этого совсем, иной раз, когда на нее обрушивался гнев матери, я не могла переключить его на себя. Но в сравнении с моим ее детство было получше.
– Как долго ты не виделась с ней? – спрашивает Агата.
– Семь лет. В последний раз мы встречались, когда моему сыну исполнилось три года.
– Я помню.
Она выдерживает паузу, опуская кабачки в масло, потом продолжает:
– Ты когда-нибудь поднимала руку на своих детей?
– Никогда. Но это требует огромных усилий. Иногда все нутро скручивает от гнева, кровь закипает в жилах. Когда они отвечают грубо, когда мне приходится повторять трижды или когда мы опаздываем. Случается, я на них ору. Дай я себе волю, думаю, могла бы ударить. Но я борюсь. Не хочу, чтобы мои дети дрожали передо мной, как мы перед мамой. Не хочу быть как она. Я зла на нее за это наследство, за то, что я постоянно должна держать себя в руках и не поддаваться порывам. Я зла на нее за то, что она нанесла нам такую травму.
Агата мешает кружки кабачков в сковородке.
– А я не хочу детей, – говорит она.
– Вот как? Но… совсем?
Она смеется:
– Когда мне будет девяносто, я об этом подумаю. Но до того – нет.
– Но почему?
– Я отвечу, только потому что это ты, но скажу сразу: мне невыносимо оправдываться. Почему женщина не может просто сказать, что не хочет детей, почему она должна объяснять свой выбор? А мне причина не нужна! Мне не хочется, и все. Нет желания. Я никогда не балдела от младенцев, никогда не мечтала о большой семье и все такое. К тому же, честно говоря, я не уверена, что хочу привести кого-то в этот мир. То есть при всем этом – климате, войнах, насилии, нищете, вирусах и прочем, будь у меня выбор, я бы сама вряд ли захотела родиться. И потом, главное, я не такая, как ты. Когда во мне поднимается гнев, как я ни стараюсь, не могу его удержать. Я не была бы хорошей матерью. Но если ты ничего не имеешь против, могу быть хорошей теткой.
Я немного оглушена ее откровениями. Я никогда не задавалась этим вопросом, для меня было очевидно, что у Агаты будут дети. Эта схема настолько укоренилась в моем мозгу, что я не подвергала ее сомнению, как будто каждый человек имеет намерение плодиться и размножаться. Я наливаю воду в кастрюлю и ставлю ее на огонь.
– Я ничего не имею против, но ты должна обещать мне кое-что.
– Что?
– Никогда не рассказывай им про Розу и Джека.
