Алекса нет дома, но у Эммы есть ключи. Я захожу с ней внутрь. Пока она собирает немногие оставшиеся вещи, я осматриваю квартиру. Маленькая, светлая, неприбранная (остатки гамбургера и холодной картошки валяются на столе: нет ничего гаже холодной картошки). На стене висят фотографии моей сестры и Алекса. На одной из них Эмма смотрит в объектив, и я по ее глазам вижу, что она счастлива. Жаль, он мне очень нравился.
Я слышу, как сестра плачет в ванной. Надо ее отвлечь.
Выйдя с покрасневшими глазами, она обнаруживает мое произведение. Я не уверена, что получилось удачно, школьная выходка, но хотя бы ее рассмешила. Черным фломастером, всегда валяющимся в моей сумке, я написала на стене – громадными буквами – первое пришедшее мне в голову оскорбление:
КУСОК ХОЛОДНОЙ КАРТОШКИ
ТогдаОктябрь, 2005Эмма – 25 летАгата опять переставила всю мебель. Уже в третий раз за год, сколько я ни говорю ей, что не люблю перемен, это сильнее ее. Ладно, я провожу два вечера в неделю у Алекса, но здесь тоже мой дом.
– Смотри, так с дивана видно небо! – убеждает она меня.
Я ложусь рядом с ней, звезды сияют над нашими головами.
– Видишь? Великолепно же!
– Согласна, Агата, но теперь невозможно открыть дверь туалета.
– Какая ты придира.
Я махнула на нее рукой: сама все переставит, когда наполнится мочевой пузырь.
Я пытаюсь закрыть глаза на неудобства жизни вдвоем, думая, что когда-нибудь буду вспоминать этот период с ностальгией. Бо́льшую часть времени мы хорошо ладим. Много смеемся, устраиваем диванные вечеринки перед телевизором, заботимся друг о друге. У меня куча недостатков, признаю. Но с Агатой утомительно. Я как будто на американских горках. Все или ничего, середины она не знает. Выплескивает эмоции наружу, и ее близкие должны справляться с этим как хотят. Агату надо поддерживать в ее взлетах и падениях. С недавних пор у нее новая причуда: она сочиняет комикс. Посвящает этому все свободное время, истратила все свои деньги и часть моих на альбомы, фломастеры и руководства. Она умеет заразить меня своим энтузиазмом, и я ее подбадриваю, слушаю, как она часами разливается соловьем, но в глубине души боюсь, что и эта ее страсть рано или поздно испарится, как было с Жан-Полем Готье, татуировками и акварелью.
В дверь стучат.
– Иду! – кричит Агата, вылетая в прихожую.
В дверях стоит наша мать.
– Здравствуйте, мои маленькие. Простите, что без предупреждения, но я не могу больше жить без вас. Если вы не хотите меня видеть, я могу уйти.
