В крепости Свеаборг стояли шум, гам, грохот и треск. Спешно ремонтировали крепостные стены, разбивали деревянные постройки, могущие стать очагами пожаров. Пока на складе Алексей принимал орудия, боеприпасы, шанцевый инструмент, он успел ознакомиться с положением в крепости.
Этой весной великий князь Константин Николаевич получил письмо. Его автор, отставной капитан, писал, что если неприятель пожелает занять Гельсингфорс и Свеаборг, то может совершить это в двадцать четыре часа, так как большой остров Сандгам, прикрывающий восточную сторону Свеаборгского рейда, не вооружен. Неприятель может легко его занять и, действуя оттуда, переходить с одного острова на другой, тогда проливы будут в его руках; дальнейшее завершит вошедший с моря через проливы флот.
Великий князь тотчас доложил об этом государю, тот вызвал флигель-адъютантов Аркаса и Гершентцвейга и повелел им немедленно подробно осмотреть Свеаборг. Флигель-адъютанты тотчас помчались в Гельсингфорс. Прибыв туда, они долго не могли найти командующего войсками в Финляндии генерала Рокасовского и наконец обнаружили его в загородном парке на веселом пикнике. На руках у флигель-адъютантов были предписания с царской подписью, и пикник пришлось прервать.
В этот же день генерал Рокасовский вместе с вице-адмиралом Лермонтовым, командиром Свеаборгского 4 порта, осмотрели крепость. Картина была удручающей.
Вновь сооружаемые батареи были так неправильно установлены, что в голову невольно приходила мысль о том, что все ли в порядке с рассудком начальников. Там, где по элементарной логике должны были стоять пушки, их не было. Главные части Густавсвердских укреплений были до того ненадежны, что из них боялись вести даже учебную стрельбу. Крепость была не достроена и без всякого ухода простояла более сорока лет.
Энергичный Аркас захотел посмотреть, как стреляют артиллеристы. Этому воспротивился комендант крепости генерал Сорокин, заявив, что при первом же выстреле стены обрушатся.
— Тем лучше! — воскликнул флигель-адъютант. — Пусть теперь, нежели когда они нужны будут против неприятеля.
Только после ссылок на высочайшее повеление комендант разрешил стрельбу. Генерал Сорокин ошибся. После первого выстрела стены устояли, но после седьмого залпа обрушились на значительном протяжении.
Аркас приказал доставить со 120-пушечного корабля «Россия» все запасные паруса и использовать их в качестве фигового листка, прикрыв ими развалины крепости. А на работу по ремонту стен было отряжено более тысячи рабочих, солдат и матросов.
Материалов под рукой не было. Скудного леса хватило только на фашины. Песок пришлось возить баркасами и подводами издалека. Стали сооружать верки и батареи из дерева. Бревна возили из Гельсингфорса, делая из них обвязку, а пространства между стенами засыпали не песком, а битым камнем, сознавая при этом, что от удара не только бомбы, но и сплошного ядра этот щебень превратится в разящие все вокруг осколки. Но другого выхода не было.
Ежедневно с рассветом, ежась от сырости, Давыдов выскакивал из палатки; рискуя сломать ноги на камнях, спускался к воде. Мыло не давало пены, и скоро лицо и руки Алексея стали пепельно-бурыми от ветра, солнца и гранитной пыли.
Угрюмые, медлительные финские добровольцы и русские ополченцы с крестами и якорями на фуражках до позднего вечера таскали на себе, перекатывали на бревнах огромные камни, сооружали укрепления по методу, известному с времен египетских фараонов. Долбили в камнях ряд дыр, забивали туда сухие деревянные клинья и поливали их водой. Дерево разбухало и раздирало гранит. Он лопался со звуком ружейного выстрела. Некоторые камни обкладывали валежником и поджигали; когда камень раскалялся, на него выливали бочку воды, и гранит трескался.
Почти ежедневно Давыдов спорил с командиром свеаборгской инженерной команды полковником Пасынкиным. Тот требовал устанавливать батареи строго по утвержденной диспозиции. Тогда получалось, что одно орудие должно стоять в яме, а другое — на валуне. Давыдов решил ставить батареи, учитывая условия местности, нарушая уставные интервалы между орудиями. Пасынкин яро противился. Но в это время стало известно, что французская эскадра соединилась с английской и союзный флот изготовился к действиям. Полковник стал сговорчивее.
По вечерам измотанные за день ополченцы сидели на валунах перед кострами, и кисти их натертых до крови рук безжизненно свисали. Русские и финны не знали языка друг друга, но о чем-то медленно переговаривались, мрачно глядя в костер, попыхивая трубками и самокрутками. Да много ли надо знать слов, чтоб поговорить о земле, семье, работе и войне?
Финны с каждым днем становились все мрачнее и мрачнее и работали с каким-то упрямым остервенением.
