Наутро погода не улучшилась. Почти никто не вставал с нар. В 9 часов, как всегда, в люк трюма просунулся Петрович:
— Бери ложку! Бери бак! К тете Нюше шире шаг! — гаркнул он зычным басом.
На этот призыв наши сердца обычно радостно екали, и мы, толкая друг друга, резво бежали к камбузу, где красная, распаренная тетя Нюша накладывала нам порции горячей пищи, каждый раз ласково приговаривая: «Нате!» — а на просьбы о прибавке сердито кричала: «Хватя!» (Мы так и звали ее между собой: «Натя-Хватя».) Но в этот раз на призыв Петровича откликнулись немногие.
— Хороши щи! Эх и хороши! — наперебой расхваливали они свой завтрак, подмигивая друг другу.
А нас мутило от одного их запаха.
Этот день с качкой и головной болью, казалось, был нескончаем, а на следующее утро все были разбужены сильнейшим ударом в правый борт, от которого судно вздрогнуло и ощутимо накренилось. Екнули сердца. Первая мысль была — торпеда! Все, окаменев, ждали, когда последует взрыв. Но вот прошли секунды томительного ожидания — все в порядке. Ребята облегченно вздохнули, заговорили, подшучивая друг над другом.
— Эй вы, салаги, айда наверх! Мы во льдах! — раздался сверху чей-то звонкий, радостный голос.
У трапа — давка. Мы выскочили наверх и чуть не ахнули от удивления. И было от чего! Со всех сторон, насколько глаз хватал, судно было окружено плавучими льдами.
Судно теперь шло самым малым ходом, осторожно лавируя между льдов, выискивая разводья. Иногда льдины ударялись о борт и с невыносимым скрежетанием уходили назад, к корме. На верхнем мостике в тулупе (от льдин по-зимнему тянуло холодом) стоял сам начальник экспедиции. На мачте, в «вороньем гнезде», сидел наблюдатель.
«Вот оно начинается, настоящее», — волнуясь, подумал я.
Льдины все чаще и чаще били о борт парохода, корпус его гудел от ударов. Морская баржа «Азимут» (бывшее парусное судно), не имеющая своего хода, получила пробоину, и 20 человек направили туда выкачивать воду ручными помпами, пока не подведут пластырь. Передали приказ всем иметь под руками спасательные пояса и не раздеваться.
От тревожного ожидания сжимались сердца. Капитан Грозников почти двое суток не спал — не сходил с мостика. Ему туда часто приносили густой горячий чай.
Но вот через некоторое время разводья между льдинами стали попадаться все шире и шире. К вечеру мы шли уже по чистой воде.
На четвертый день плавания около 12 часов на горизонте появилась еле заметная голубоватая полоса. Вахтенный штурман объявил, что это и есть берег.
Прошел час, другой, а полоса все оставалась такой же малозаметной — дул сильный встречный ветер, и мы почти не двигались с места. Иззябшие и разочарованные, к вечеру мы опять забрались в надоевший трюм.
На следующее утро я проснулся рано и долго не мог понять, что случилось. Качки не было, стояла какая-то непривычная тишина.
«Прибыли!» — догадался я и, скинув одеяло, быстро выбрался по трапу на палубу.
Судно стояло в бухте, со всех сторон окруженной высокими неприветливыми скалами. Прямо по носу в ложбине между скал виднелось несколько домишек и высилась мачта радиостанции.
— Где мы? — спрашиваю вахтенного матроса, покуривавшего у борта.
— В становище Малые Кармакулы.
— А где оно? — недоумевал я.
— Да вот же прямо перед тобой, — усмехнулся матрос.
Я был разочарован. Заветные Кармакулы представлялись мне если не городом, то небольшим поселком. А тут…
Погода между тем стала быстро ухудшаться. Ветер нанес темные дождевые тучи. Заходили волны. Заскрежетала в клюзе якорная цепь. Всех нас, кроме первой бригады, перевели на «Азимут». А «Зубатка» пошла с ребятами из первой высаживать их к птичьему базару вблизи Малых Кармакул.
На «Азимуте» были только две маленькие каютки, и поэтому нам пришлось разместиться на матрацах прямо на палубе, укрывшись от дождя брезентом.
Назавтра в становище Грибовом высадилась третья бригада. Через день «Зубатка» подошла к небольшому скалистому острову Пуховый. Здесь должны были жить и работать вторая и наша, четвертая, бригады.
Остров имел километра два в длину и около полукилометра в ширину. Берег его состоял из высоких отвесных скал. Только в одном месте скалы переходили в ровный участок берега, покрытый крупной галькой.
Имущество бригад перевозили на дорах — больших карбасах с мотором. Нелегкое это было дело. Доры плясали на волнах, ударялись о борт парохода. Боря Меньшиков чуть не упал в море вместе с мешком с солью, а Теме Кривополенову чуть не прижало ногу между бортами.
