И так день за днем: мы собирали яйца, относили их к палатке и там укладывали в длинные деревянные ящики вперемешку со стружками.
Каждый вечер представители нашей бригады наведывались в палатку соседней, второй бригады, интересовались их успехами, а те в свою очередь посылали к нам своих послов. Так у нас возникло неофициальное соревнование: кто больше соберет.
…Был разгар лета. Солнце не сходило с неба, и мы бы перепутали день с ночью, если бы не огромные, со многими крышками карманные часы бригадира.
Недели через две сбор яиц пришлось прекратить: стали попадаться запаренные яйца, появились первые птенцы.
Петрович стал комплектовать группы для промысла кайры. В одну группу он включил ребят постарше, тех, кто умел стрелять. В другую — кто умел грести и плавать, в третью включили самых молодых, четырнадцатилетних. Они должны были «шкерить» кайру и солить ее в специальных чанах из брезента.
Тема Кривополенов, Володя Ермолин и я попали в одну шлюпочную команду.
В первый же день промысла нам здорово досталось. Грести на море оказалось гораздо сложнее, чем на реке. Море почти никогда не бывает спокойным, всегда дышит, волнуется. Хочешь гребануть, а волна опустится, захватишь веслами воздух и летишь с банки, набивая на затылке шишку. Постепенно мы все же приноровились и вдвоем с Володей Ермолиным гребли довольно дружно.
На птичьем базаре двое стрелков, выбрав укромные места, стреляли по кайрам почти в упор. Птицы падали в море, мы подбирали их в шлюпку.
Когда лодка уже почти наполнилась, мы заметили, что много тушек скопилось у берега, почти на грани прибоя. Стали осторожно подгребать и сели днищем на камень, пришлось прыгать в воду — стаскивать шлюпку. Холодная вода обжигала, как кипяток. Волны, набегая одна за другой, били нас о камень, о лодку, мы падали, а волны перекатывались через головы. И все же с великим трудом шлюпку удалось стащить. Мы отгребли в безопасное место, передохнули и тут только заметили, что Володя Ермолин босой.
— Сапог утопил, — сокрушался Володя. — Попадет теперь от Петровича.
Он вчера получил новые рыбацкие сапоги сорок четвертого размера. Только один день щеголял в них…
К палатке гребли изо всех сил. Согревались. Петрович сразу же заставил нас переодеться в сухое белье, дал выпить обжигающе горячего крепкого чаю, накормил супом, яичницей. После этого мы забрались в постели, но и там еще не сразу удалось согреться.
А около палатки тем временем приступили к работе «шкерщики». Они снимали с птицы шкуру, на которой изнутри был слой сала в палец толщиной. Затем промывали тушку и укладывали ее в брезентовый чан с крепким тузлуком. Работа была не тяжелая, но неприятная и утомительно однообразная.
И вот пошли дни за днями, заполненные нелегким трудом. Ладони у нас затвердевали от мозолей, а в ногах после частых холодных купаний стала появляться по ночам ноющая, похожая на зубную боль. (После приезда в Архангельск боли сразу же прекратились.)
Большим событием в нашей, в общем-то, однообразной жизни, был каждый приход «Зубатки». На ней нам доставляли свежий хлеб, продукты, сообщали последние известия с фронтов. В один из приходов капитан Грозников рассказал, что недалеко от Новой Земли разбойничает фашистская подводная лодка, которая недавно потопила транспорт «Крестьянин», возвращавшийся в Архангельск.
Не всегда «Зубатка» могла вовремя подойти к нашему острову. Случались затяжные, яростные шторма. Тогда мы мучились из-за недостатка воды и дров — то и другое мы привозили с Новой Земли километра за три-четыре. Без дров мы еще кое-как обходились: ломали «лишние» доски от кроватей, сжигали пустые ящики. А вот с водой было хуже: ее выдавали по скудной норме. Рядом с палаткой пенилась и бушевала вода, но вид ее только усиливал жажду…
В глубоких расселинах скал местами находились небольшие пласты нерастаявшего снега, но лазить по скалам при шквальном ветре было опасно. Петрович категорически запрещал это делать, но ребята тайком все же ходили и приносили в ведрах спрессовавшийся твердый снег. Четыре дня нас мучила жажда, а на пятый шторм неожиданно стих. Засинело небо, ласково заплескались волны.
— Хороша погодка! — говорит Петрович. Его глаза и каждая морщина обветренного лица так и сияют. — Готовьте шлюпку, грузите бочки.
— Эх, бочка ты, бочка! Жила у попа дочка, — балагурит радостно возбужденный Петрович, помогая нам в сборах.
И вот уже надулся парус, карбас чуть накренился набок, весело зажурчала вода. Мы шли к находившемуся напротив птичьему базару с неблагозвучным названием Дрисливый, около которого протекал ручей с удивительно холодной и чистой водой, а на берегу лежали груды сухого, как порох, плавника. Сойдя на берег, мы в первую очередь, лежа на животах, приникаем к ручью и досыта пьем холодную воду.
