Старшина перешагивал через сухие завалы бурелома, срывал травинки, покусывал, ощущая горький холодок сока. «Пора уже Марицу пасти, — подумал рассеянно, — и грибы уже пошли, гляди-ка». Присел на пенек. Мысли разбредались, как весенние облака.
«Через неделю приезжает Валя… Нужно узнать у Бойко, когда точно прибывает теплоход, он сегодня в порт ездил… Цветов накануне собрать, хоть каких-нибудь. Обещала приехать на месяц. Месяц, шутка сказать!..»
Дятлов вздохнул всей грудью, широко, радостно улыбнулся.
Увидел рядом глаза жены, волосы, пахнущие гвоздичным мылом, чуть припухшие губы, шепчущие счастливо у его уха смешные домашние новости. Эх, Валя, Валек, Валюша, милая ты моя, скорей бы приезжала…
Потом снова нахмурился старшина. Задумался, прислушиваясь, как кричит где-то вездесущая сорока.
Осенью вовсе попрощается с этими местами. Поедет на материк, на новую должность, поближе к большим городам. Уже все, вроде, и обговорено, а на сердце как-то неспокойно.
Сколько раз клял последними словами здешнюю природу, кулаком в сердцах замахивался на чертовы туманы и бешеные ветры, а вот уезжать жалко. В других местах, наверное, и солнце чаще светит и море журчит ласково. Так ведь у хмурого человека улыбка дороже.
Сколько тут, на пятачке, своими руками сделано, каждая мелочь в памяти. Каждый уголок кричит: «А мы как же?»
Что ж, незаменимых людей нет. Это точно сказано. Он уедет, кто-то встанет на замену.
Из нынешнего состава самый подходящий — Бойко. Конечно, молод еще, хватки нужной нет, но это дело наживное. Была бы кость, мясо нарастет. Он сам сказал о нем капитану. Парень смекалистый, честный. И главное, не трус. Вот только согласится ли? Теперешняя молодежь по-своему рассуждает. Свои планы, свои думки. Жизнь вокруг интересная, выбор большой, не то, что раньше.
Нужно поговорить с ним по душам. Для, него ведь здешние места тоже теперь не чужие. Вот вернется из порта — и поговорить. Не очень-то ты большой говорун, Дятлов. Но ничего, попробуем. Иногда получалось.
Старшина нагнулся к трухлявому пню, раздвинул траву и вдруг снова заулыбался.
Ты смотри — опенок! Настоящий, весенний. На краю света, а вырос, словно у них на Урале. Пригрело солнышко после дождя — и вот он, полез вверх. Ах ты, молодчина…
Выстрел глухо ударил вдалеке. Он выпрямился. Солнечное дремотное настроение разом слетело с него, словно пена, сдутая шквальным ветром. Выстрел здесь, в эту пору, мог означать только одно: тревогу.
Он прислушался. Снова было тихо. Лопотал где-то ручей, посвистывали пичужки. И вдруг тренированное ухо уловило дальний собачий лай, отрывистый, нетерпеливый. Мгновенным, заученным движением вытащил из кобуры пистолет, весь подобрался. Теперь уже было хорошо слышно: кто-то грузно бежал через лес.
Сделал два неслышных пружинистых шага навстречу, застыл и, когда увидел выскочившего из-за деревьев человека, властно крикнул:
— Стой, руки вверх!
Вспыхнуло, обожгло живот и грудь, швырнуло на землю. Последним усилием приподнял голову и, ловя расплывающуюся черную фигуру, нажал спуск.
…Собака выбежала из подлеска, таща на поводке запыхавшегося бойца в зеленой фуражке. И вдруг остановилась и заскулила.
Старшину похоронили на пятачке, у самого обрыва.
Похороны получились многолюдными. Приехала делегация из рыбацкого колхоза вместе с председателем. Прилетел на вертолете начальник политотдела отряда, из порта прибыли морские пограничники: старшину хорошо знали в этих местах.
Капитан Майоров стоял без фуражки, ветер шевелил седоватые волосы — словно отец на похоронах сына где-нибудь на гражданке. А впереди всех стояла женщина в черном платке, с опухшим от слез молодым лицом.
Щеголеватый Козыренко, осунувшийся и строгий, командовал почетным караулом.
Трижды прогремел салют, нестройно и гулко отдаваясь в прибрежных скалах. Автоматные гильзы покатились по земле. Все смотрели на свежий холмик, забросанный блеклыми таежными цветами, на зеленую фуражку, лежавшую в изголовье. Кричали чайки, потревоженные выстрелами.
— Такой молодой, — шепнула Надя.
Бойко сцепил зубы, погнал желваки по щекам. Нестерпимо захотелось, не стесняясь, завыть, закричать, заплакать. Надя крепче прижалась к нему, задышала у щеки.
— На ремень! — скомандовал Козыренко.
Капитан надел фуражку, потуже надвинул козырек на лоб, словно не хотел больше видеть могильного холмика. Медленно повернулся, зашагал вслед за караулом.
Бойко отстранился от Нади, в три стремительных шага догнал начальника заставы.
— Товарищ капитан, разрешите обратиться?
Тот поднял на него покрасневшие, усталые глаза, козырнул:
— Обращайтесь.
Бойко смотрел на него, не отводя взгляда. Сказал твердо:
— Я согласен, товарищ капитан.
Человека, убившего старшину, взяли в тот же день.
Был он ранен в левую руку (не промахнулся старшина!), но догнали его не сразу: умело петлял среди ручьев, дважды сбивал со следа.
Обложенный, отстреливался, кинул ручную гранату. Когда подходили, сунул в рот ампулу, но, видимо, стошнило от запаха крови, остался жив.